ПРИМЕЧАНИЯ

В девятом томе Собрания сочинений печатаются части I—III последнего романа Достоевского «Братья Карамазовы» (1879—1880), впервые опубликованного в журнале «Русский вестник» (1879, № 1—2, 4—6, 8—11; 1880, № 1, 4, 7—11) с подписью: «Ф. Достоевский». Отдельным изданием роман вышел в двух томах в Петербурге в декабре 1880 г. (на титульном листе обе книги помечены 1881 годом).

Окончание романа (часть IV. Эпилог) будет напечатано в томе десятом.

Текст «Братьев Карамазовых» подготовлен В. Е. Ветловской.

Послесловие к роману написано Г. М. Фридлендером (§ 1—5) с участием Е. И. Кийко (§ 3, 4); Л. М. Рейнусом (§ 4: старорусские реалии романа); В. Е. Ветловской (§ 6—8); А. И. Батюто (§ 9), А. А. Долининым (§ 10: зарубежные инсценировки); Г. В. Степановой (§11: русские инсценировки).

В. Е. Ветловской подготовлены также реальные (постраничные) примечания.

Редакционно-техническая работа над томом осуществлена С. А. Ипатовой.

Редактор тома Г. М. Фридлендер.

573

1

Роман „Братья Карамазовы“ — итог творческого пути Достоевского. Его сложное построение и жанр — результат длительных размышлений автора над проблемами современной литературы и искусства, а многие идеи, характеры, эпизоды романа либо подготовлены предшествующими произведениями писателя, либо возникли в его творческом воображении задолго до начала писания „Братьев Карамазовых“, в процессе обдумывания и разработки предшествующих романов и различных неосуществленных замыслов.

Еще в 1862 г., заявив в редакционном предисловии к напечатанному во „Времени“ „Собору Парижской богоматери“ В. Гюго, что проникающая творчество Гюго идея „восстановления погибшего человека, задавленного несправедливо гнетом обстоятельств, застоя веков и общественных предрассудков“, „есть основная мысль всего искусства девятнадцатого столетия“, Достоевский выразил уверенность в том, что в недалеком будущем она получит свое воплощение в произведении несравненно более широком по замыслу и значительном по художественному масштабу: „Проследите все европейские литературы нашего века, и вы увидите во всех следы той же идеи, и, может быть, хоть к концу-то века она воплотится наконец вся, целиком, ясно и могущественно в каком-нибудь таком великом произведении искусства, что выразит стремления и характеристику своего времени так же полно и вековечно, как, например, «Божественная комедия“ выразила свою эпоху средневековых католических верований и идеалов“ (XX, 28, 29).1

В цитированных словах автора „Братьев Карамазовых“ получило выражение не только горделивое желание русского романиста в недалеком будущем помериться силами с Данте и другими величайшими авторитетами европейских литератур. В них можно видеть намек на самую его эстетическую программу: создать не обычный роман, но произведение энциклопедического склада, всесторонне выражающее „стремления и характеристику своего времени“. Пафос этого будущего своего романа, проникнутого идеей „восстановления погибшего человека“, Достоевский — по-видимому, не случайно — через голову „Человеческой комедии“ Бальзака сопоставляет по масштабу с представляющимся ему более грандиозным замыслом дантовской „Божественной комедии“, основанной также на идее „восстановления“ человека, но в ином, средневеково-католическом варианте.

Как справедливо указал впервые Л. П. Гроссман, стремление создать новый для литературы XIX в. образец романа-эпопеи, построенный на материале современной, „текущей“ общественной жизни и проникнутый идеей „восстановления“ человека, было в определенной мере стимулировано выходом в 1862 г. „Отверженных“ В. Гюго, тогда же прочитанных Достоевским, по свидетельству H. H. Страхова, во Флоренции


1 Тексты черновых материалов и писем, не вошедших в настоящее Собрание сочинений, цитируются по изданию: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972—1990 (римской цифрой обозначается том, арабской — страница).

574

и оказавших значительное воздействие на основную проблематику его предисловия.1

Трудно сказать, работая над двумя следующими своими романами, написанными после прекращения его журнальной деятельности в 1865 г., — «Преступлением и наказанием» и «Идиотом» (в основу которых также легла сформулированная им в 1862 г. идея обрисовать «восстановление погибшего человека»), — связывал ли автор с ними надежды на осуществление романа-эпопеи „дантовского“ масштаба. Так или иначе, он рассматривал их как подступы к решению этой задачи. Определенный же и более конкретный характер мысль Достоевского о создании романа-эпопеи дантовского типа получила в годы завершения Львом Толстым „Войны и мира“ и определившейся вскоре оценки романа Толстого частью критиков как образца нового, национально-русского решения проблемы современного эпоса. Еще в 1868 г., до появления в „Заре“ статьи Страхова о „Войне и мире“ и книги Н. Я. Данилевского „Россия и Европа“, где была отчетливо намечена эта оценка, Достоевский формулирует, а затем развивает в письмах к А. Н. Майкову свой, противопоставленный в его глазах „историческому“, ретроспективному характеру толстовского романа, уже вполне отчетливый замысел эпопеи о „восстановлении погибшего человека“: цикл романов „Атеизм“ с героем — современным „русским человеком“, скитающимся по России, в ходе своего развития переходящим сначала от веры к безверию, а затем к новому обретению потерянной им веры через приобщение к народу и его идеалу „русского Христа“ (см.: IX, 500—502). Замысел этот надолго остается любимым детищем Достоевского, к которому он, видоизменяя его и дополняя новыми деталями, снова и снова возвращается в письмах 1869—1870 гг.2 К лету 1869 г. название „Атеизм“ отпадает, но одновременно возникает план „Детства“ — начального звена задуманного цикла (отдаленно предвосхищающего позднейший замысел „Подростка“). Вскоре после этого, в декабре 1869 — мае 1870 г., создаются наброски „Жития великого грешника“, преемственно связанные с замыслом „Атеизма“ и в то же время намечающие (как и планы „Атеизма“) ряд сюжетных коллизий и проблематику „Карамазовых“. Работа над „Бесами“ (1870—1872), а после ее окончания в 1873—1877 гг. редактирование „Гражданина“, писание „Подростка“ и двухлетнее издание „Дневника писателя“ отодвигает в сторону „дантовский“ план многотомного романа-эпопеи, но в 1878 г., после оставления „Дневника писателя“ и нового обращения писателя к творческой работе, он снова возрождается в обновленном и преобразованном виде. Замысел „Жития великого грешника“ в изменившихся условиях приобретает характер двухтомного (или трехтомного) романа-„жития“ о нравственном скитальчестве Алексея Карамазова и его братьев, один из которых — новый вариант Атеиста из задуманного ранее цикла романов, а сам герой (подобно „великому грешнику“ из прежних планов эпопеи) воспитывается в качестве послушника в монастыре, откуда уходит в мир, где его ждут великий искус, потери и новое обретение в драматических борениях совести и сложных связях с людьми утраченных им нравственно-религиозных духовных ценностей.


1 См.: Гроссман Л. П. Достоевский-художник // Творчество Достоевского. М., 1959. С. 380—382.

2 О значении „Войны и мира“ Л. Толстого для определения направления творческих исканий Достоевского в 1860—1870-х годах см.: IX, 508—509.

575

К пониманию поэтики последнего романа-эпопеи Достоевского с характерной для него художественной „двусоставностью“, переплетением „реального“ и „идеального“ начал, жанровых элементов „романа“ и драматической „поэмы“ подводит не только статья о „Соборе Парижской богоматери“ 1862 г., история работы романиста над „Атеизмом“ и „Житием великого грешника“. Не менее важны для уяснения творческой предыстории романа некоторые из эстетических деклараций Достоевского 1870-х годов — периода, непосредственно предшествовавшего оформлению его замысла.

Так, в марте 1873 г. Достоевский опубликовал среди очерков первого „Дневника писателя“ в „Гражданине“ статью „По поводу выставки“. Часть этой статьи, в особенности посвященная разбору картины русского художника H. H. Ге „Тайная вечеря“, и намеченная там же общая оценка состояния русской реалистической живописи 1870-х годов весьма существенны для понимания жанрово-стилистических исканий Достоевского, проявившихся в „Карамазовых“ (см.: наст. изд. Т. 11).

Разбирая в указанной статье полотна русских художников, экспонированные в Петербурге перед отправкой на Венскую всемирную выставку, Достоевский высоко оценил „Бурлаков“ Репина и другие произведения бытовой живописи „передвижников“ (В. Г. Перова, В. Е. Маковского и др.), заявив, что „наш жанр на хорошей дороге“. И вместе с тем он призвал современных ему художников, не останавливаясь на достигнутом, завоевать для русской живописи также область исторического „идеального“ и фантастического, ибо „идеал ведь тоже действительность, такая же законная, как и текущая действительность“. Этот призыв, косвенно обращенный не только к русской живописи, но и к литературе 1870-х годов, можно рассматривать как эстетическое выражение тех новых исканий, которые привели автора к созданию „Братьев Карамазовых“ — романа, где „текущая действительность“ выступает в сложном сплаве с исторической и философской символикой и обрамлена „фантастическими“ элементами, восходящими к средневековым житиям и русскому духовному стиху.1


1 См. о связи эволюции эстетических деклараций Достоевского и его творчества 1860—1870-х годов в книге: Фридлендер Г. М. Достоевский и мировая литература. 2-е изд., Л., 1985. С. 144—151.

2

Если сложный, синтетический жанр „Братьев Карамазовых“ явился завершением длительных размышлений и исканий романиста, зарождение которых можно отнести к началу 1860-х годов, то отдельные образы, эпизоды, идейные мотивы этого последнего романа Достоевского, как установлено рядом исследователей (В. В. Розановым, А. С. Долининым, В. Л. Комаровичем, Б. Г. Реизовым), уходят своими корнями еще более глубоко в предшествующие его произведения.

Уже в „петербургской поэме“ «Двойник» (1846) предвосхищен один из важных художественных мотивов романа — раздвоение личности героя, в результате которого гонимые им от себя до этого тайные желания, возникавшие на дне его души, неожиданно в минуту душевной смуты „сгущаются“, порождая в его сознании образ ненавистного ему, низменного и уродливого „двойника“ (отражающего образ героя в кривом зеркале). „Повесть эта мне положительно не удалась, но идея ее

576

была довольно светлая, и серьезнее этой идеи я никогда ничего в литературе не проводил“, — писал о „Двойнике“ в 1877 г., за год до начала работы над „Карамазовыми“, автор (Дневник писателя, ноябрь, гл. 1, § II). В главе IX одиннадцатой книги четвертой части этого романа „Черт. Кошмар Ивана Федоровича“ романист на вершине творческой зрелости вернулся к своей старой „идее“ и показал, какие могучие художественные возможности были потенциально в ней заложены.

К 40-м годам относится возникновение у Достоевского и другого важного мотива, получившего развитие в главе V пятой книги второй части „Великий инквизитор“: „...кто полюбит тебя, — говорит Мурин в повести „Хозяйка“, — тому ты в рабыни пойдешь, сама волюшку свяжешь, в заклад отдашь, да уж и назад не возьмешь“; „За волюшкой гонится, а и сама не знает, о чем сердце блажит <...> слабому человеку одному не сдержаться! Только дай ему всё, он сам же придет, всё назад отдаст, дай ему полцарства земного в обладание, попробуй — ты думаешь что? Он тебе тут же в башмак тотчас спрячется, так умалится. Дай ему волюшку, слабому человеку, — сам ее свяжет, назад принесет“ (наст. изд. Т. 4., С. 380, 401). Приведенные иронические реплики Мурина по адресу Катерины непосредственно предвосхищают аналогичные идеи Великого инквизитора в поэме Ивана, а самый характер Катерины как воплощение изменчивой народной стихии, близкой образам русской народной песни и сказки, — характер Грушеньки. Существенно и то, что обе эти героини — грешницы, стоящие на распутье между нравственными угрызениями, воспоминаниями, связывающими их с прошлым, и настоящим, к которому призывает их обеих новая, чистая любовь; старому купцу, любовнику Катерины Мурину, в „Братьях Карамазовых“ соответствуют разные персонажи — старик купец Самсонов, на содержании которого живет Грушенька (своего рода „двойник“ Федора Павловича), и ее соблазнитель-офицер; но если в „Хозяйке“ Катерина после ряда колебаний отвергает любовь Ордынова и остается во власти колдовских „чар“ Мурина, то Грушенька находит в себе силы для того, чтобы порвать с прошлым и, соединившись в любви и страдании с Митей, начать новую жизнь.

В творчестве Достоевского 40-х годов кроются истоки не только мотивов „Двойника“ и „Великого инквизитора“, столь важных для „Карамазовых“. Здесь же появляются в первом его романе и последующих повестях тема нищего чиновничьего семейства (первый ее эскиз — семья Горшковых в „Бедных людях“), образы кривляющихся и „самоуничижающихся“, страдающих „шутов“ („Ползунков“), наконец, — самые ранние в творчестве Достоевского типы рано задумывающихся над сложностью жизни, больных, мечтательных и своевольных городских подростков — мальчиков и девочек („Елка и свадьба“, „Неточка Незванова“, „Маленький герой“ и др.). Все это отдаленно подготовляет художественный мир „Карамазовых“.

А. С. Долинин обратил внимание на перекличку богоборческих тирад Ивана в главе „Бунт“ с некоторыми положениями доклада „Идеалистический и позитивный методы в социологии“, прочитанного зимою 1848 г. петрашевцем Н. С. Кашкиным на собрании своего кружка. „Неверующий видит между людьми страдания, ненависть, нищету, притеснения, необразованность, беспрерывную борьбу и несчастия, ищет средства помочь всем этим бедствиям, — говорил Кашкин, — и, не нашед его, восклицает? «Если такова судьба человечества, то нет провидения, нет высшего начала!“. И напрасно священники и философы будут ему говорить, что «небеса провозглашают славу божию“. Нет скажет он,

577

страдания человечества гораздо громче провозглашают злобу божию. Чем более творение его — вся природа — выказывает его искусство, его мудрость, тем более он достоин порицания за то, что, имея возможность к этому, он не позаботился о счастии людей. К чему нам все это поразительное величие звездных миров, когда мы не видим конца нашим страданиям? Пускай. Но для чего делать это высшему разуму, создавшему всю вселенную? И какая ему честь в том, что он создал вселенную? Если все эти миры населены такими же несчастными созданиями, как и мы, то ему мало чести в том, что он умеет так размножить число несчастных <...> Во всяком случае мы можем скорее видеть в нем духа зла, нежели начало всего доброго и прекрасного!

И атеиста нельзя винить за такое мнение <...> По моему мнению, неверующий поступает гораздо логичнее слепо верующего».1 Хотя Кашкин и Достоевский не были близки и принадлежали к разным группировкам среди петрашевцев, „ход мыслей атеиста Ивана Карамазова <...> тот же, — справедливо писал Долинин, — отрицание не бога, а благости его; вернее — отрицание бога всемудрого и всеблагого, атеизм по мотивам чисто этическим“.2

Дальнейший существенный момент, оказавший двадцать пять лет спустя решающее влияние на формирование фабулы романа, — знакомство Достоевского на каторге в омском остроге с Дмитрием Ильинским, несправедливо обвиненным и осужденным за отцеубийство (см.: IV, 284, 285). Достоевский дважды излагает историю этого мнимого отцеубийцы в „Записках из Мертвого дома“ — в главе I первой части, создававшейся в момент, когда невиновность Ильинского не была известна, и в главе VII второй части, написанной после получения из Сибири известия об установлении его непричастности к убийству отца.

„Особенно не выходит у меня из памяти один отцеубийца, — гласит первое упоминание о прообразе Дмитрия Карамазова в „Записках“. — Он был из дворян, служил и был у своего шестидесятилетнего отца чем-то вроде блудного сына. Поведения он был совершенно беспутного, ввязался в долги. Отец ограничивал его, уговаривал; но у отца был дом, был хутор, подозревались деньги, и — сын убил его, жаждая наследства. Преступление было разыскано только через месяц. Сам убийца подал объявление в полицию, что отец его исчез неизвестно куда. Весь этот месяц он провел самым развратным образом <...> Он не сознался; был лишен дворянства, чина и сослан в работу на двадцать лет <...> Разумеется, я не верил этому преступлению. Но люди из его города (Тобольска. — Ред.), которые должны были знать все подробности его истории, рассказывали мне все его дело. Факты были до того ясны, что невозможно было не верить“ (наст. изд. Т. 3. С. 218).3

Во втором случае, напомнив читателю об „отцеубийце из дворян“ и повторив кратко сказанное о нем в первой части от имени Горянчикова, Достоевский писал уже от своего имени: „На днях издатель «Записок из Мертвого дома“ получил уведомление из Сибири, что преступник был действительно прав и десять лет страдал в каторжной работе напрасно; что невинность его обнаружена по суду, официально. Что настоящие


1 Петрашевцы. Л.; М., 1927. Т. 2. С. 172, 173.

2 Долинин А. Достоевский среди петрашевцев // Звенья. М., 1936. Т. 6. С. 523.

3 Об Ильинском как прообразе Дмитрия Карамазова см.: наст. изд. Т. 3. С. 540—541.

578

преступники нашлись и сознались и что несчастный уже освобожден из острога <...> Нечего говорить и распространяться о всей глубине трагического в этом факте, о загубленной еще смолоду жизни под таким ужасным обвинением. Факт слишком понятен, слишком поразителен сам по себе“ (там же. С. 435, 436).

Если история Ильинского — мнимого „отцеубийцы“, осужденного на каторгу за чужое преступление, — подготовила историю Дмитрия Карамазова в фабульном отношении, то некоторые из черт этого образа: любовь к кутежам и цыганам, бурные увлечения женщинами, страсть к Шиллеру, контраст между внешним „неблагообразием“ пьяных речей и поступков и высокими романтическими порывами — могли в известной мере явиться плодом наблюдений автора над обликом близко знакомого ему в 1860-х годах выдающегося русского поэта и критика Аполлона Григорьева — одного из основных сотрудников „Времени“ и „Эпохи“.1

Из персонажей повестей и романов Достоевского 1850—1860-х годов, генетически в той или иной мере связанных с персонажами „Братьев Карамазовых“, особенно важны Алеша Валковский (в „Униженных и оскорбленных“) и князь Мышкин как прообраз Алеши Карамазова, Ежевикин, Фома Фомич Опискин (в „Селе Степанчикове и его обитателях“) и Лебедев (в „Идиоте“) как предшественники Федора Павловича, Ипполит Терентьев (в „Идиоте“) как вариант характерного для Достоевского типа „мыслителя“ и „бунтаря“, идейно-психологически наиболее родственный Ивану Карамазову; Коля Иволгин (там же) — как ближайший предшественник Коли Красоткина. Сближает „Идиота“ с „Братьями Карамазовыми“ и мотив соперничества героинь — гордой „барышни“ и „содержанки“, а также намеченный в черновых материалах к „Идиоту“ мотив группы „детей“, окружающих главного героя и воспитываемых им.

В образе лакея Видоплясова из „Села Степанчикова“ и в особенности в характеристике „лакея, дворового“, который, нося „фрак, белый официантский галстух и лакейские перчатки“, „презирает“ на этом основании народ, во „Введении“ к „Ряду статей о русской литературе“ (1861) Достоевским запечатлены и некоторые из черт той „лакейской“ психологии, позднейшим законченным воплощением которой в его творчестве стал Смердяков.

В „Идиоте“ (ч. IV, гл. VII) была впервые высказана Достоевским (устами князя Мышкина) та оценка основной идеи „римского католицизма“ как идеи „всемирной государственной власти церкви“, идеи, являющейся прямым продолжением духа Римской империи и противоположностью учению Христа, которая получила развитие в позднейших многочисленных высказываниях на эту тему в „Гражданине“ 1873 г. и в „Дневнике писателя“ 1876—1877 гг., подготовивших главу „Великий инквизитор“ (см. об этом ниже).

Новый этап в истории формирования будущей проблематики и отдельных звеньев фабулы „Карамазовых“ — конец 1860-х — начало 1870-х годов. В это время в планах романических циклов „Атеизм“ и „Житие великого грешника“ складывается сохраненный в „Карамазовых“ общий замысел будущего романа-эпопеи, состоящего из нескольких частей, посвященных отдельным этапам духовного созревания главного


1 Указанная гипотеза убедительно обоснована в статье: Селитренникова В. Г., Якушкин. И. Г. Аполлон Григорьев и Митя Карамазов / Филологические науки. 1969. № 1. С. 13—24.

579

героя — „грешника“. Намечаются и некоторые из тех общих очертаний его биографии, которые явились зерном истории Алексея Карамазова юность, проведенная в качестве послушника в монастыре, близкое общение в эти годы с выдающимся по уму и нравственным качествам монахом-наставником, в беседах с которым закладывается фундамент религиозно-нравственного мировоззрения героя (Тихон, позже — Зосима), скитания в „миру“, сложные, завязавшиеся в детские годы отношения с „Хроменькой“ (отдаленный прообраз не только Хромоножки в „Бесах“, но и будущей Лизы Хохлаковой), страстные споры о религии и „атеизме“, потеря религиозной веры и новое ее обретение и т. д. (см. планы „Жития великого грешника“ и „Романа о Князе и Ростовщике“, а также примечания к ним — наст. изд. Т. 10). В „Бесах“ в психологической „триаде“ — Ставрогин, Верховенский и Федька Каторжный — предвосхищена аналогичная триада: Иван Карамазов, „черт“ и Смердяков. В обоих случаях первый из трех названных персонажей — „свободный“ мыслитель, наслаждающийся сознанием своей этической свободы и готовый допустить благоприятное для него по своим последствиям преступление (в первом случае — убийство Хромоножки, во втором — Федора Павловича), если оно совершится без его участия; второй — его сниженный, рассудочный и пошлый „двойник“ с чертами „буржуазности“ и моральной нечистоплотности; третий — реальный физический убийца, исполнитель чужой воли, лишенный совести, а потому спокойно берущий на себя практическое осуществление того, от чего отшатываются теоретики имморализма Ставрогин и Иван.

Существенная веха творческой предыстории одного из центральных эпизодов „Братьев Карамазовых“ — работа над главой III второй части романа „Бесы“ (1871). Здесь в журнальной редакции Ставрогин рассказывал Даше о „бесе“, который его посещает: „Я опять его видел <...> Сначала здесь, в углу, вот тут, у самого шкафа, а потом он сидел все рядом со мной, всю ночь, до и после моего выхода из дому <...> Вчера он был глуп и дерзок. Это тупой семинарист, самодовольство шестидесятых годов, лакейство мысли, лакейство среды, души, развития, с полным убеждением в непобедимости своей красоты... ничего не могло быть гаже. Я злился, что мой собственный бес мог явиться в такой дрянной маске. Никогда еще он так не приходил <...> Я знаю, что это я сам в разных видах, двоюсь и говорю сам с собой. Но все-таки он очень злится; ему ужасно хочется быть самостоятельным бесом и чтоб я в него уверовал в самом деле. Он смеялся вчера и уверял, что атеизм тому не мешает“ (XII, 141). В дефинитивном тексте приведенный рассказ Ставрогина опущен и лишь в заключительной части диалога между героем и Дашей оставлены слова: „О, какой мой демон! Это просто маленький, гаденький, золотушный бесенок с насморком, из неудавшихся“ (наст. изд. Т. 7. С. 278). Здесь намечена конструкция одной из центральных глав „Братьев Карамазовых“, главы о „черте“.1

В начале осени 1874 г., во время работы над „Подростком“, Достоевский через 12 лет после окончания „Записок из Мертвого дома“


1 Ср. о Ставрогине в „Бесах“: „...он <...> открыл глаза <...> упорно и любопытно всматриваясь в какой-то поразивший его предмет в углу комнаты...“ (ч. II, гл. I, § IV — наст. изд. Т. 7. С. 218) и аналогичное место об Иване в главе „Черт. Кошмар Ивана Федоровича“: „...он <...> упорно приглядывался к какому-то предмету у противоположной стены на диване“ (наст. изд. Т. 10).

580

вновь мысленно вернулся к истории Дмитрия Ильинского и занес в свою черновую тетрадь как материал для последующей художественной разработки заметку: „13 сент<ября> 74 <г.> Драма. В Тобольске, лет двадцать назад, вроде истории Иль<ин>ского. Два брата, старый отец, у одного невеста, в которую тайно и завистливо влюблен второй брат. Но она любит старшего. Но старший, молодой прапорщик, кутит и дурит, ссорится с отцом. Отец исчезает <...> Старшего отдают под суд и осуждают на каторгу <...> Брат через 12 лет приезжает его видеть. Сцена, где безмолвно понимают друг друга <...> День рождения младшего. Гости в сборе. Выходит. «Я убил». Думают, что удар.

Конец: тот возвращается. Этот на пересыльном. Его отсылают. Младший просит старшего быть отцом его детей.

«На правый путь ступил!»“ (XVII, 5—6).

Приведенную заметку и дату ее мы имеем право рассматривать как начальные точки предыстории „Карамазовых“. И все же можно говорить и в данном случае лишь о творческой предыстории романа, систематическая работа над которым началась три с половиной года спустя в 1878 г.

Главное существенное отличие плана 1874 г. от окончательного плана „Карамазовых“ в том, что в центре его — психологическая история преступления и этического перерождения двух главных героев — братьев, причем история эта не имеет пока широких выходов в окружающую общественную жизнь и органически не связана с основной народно-национальной эпической темой „Карамазовых“ — темой борьбы и смены поколений, воплощающих прошлое, настоящее и будущее России. Соответственно на этой стадии будущий роман об убитом отце и двух братьях-соперниках мыслится не как роман, а как психологическая „драма“. Главное содержание — различный, но в то же время и сходный путь обоих братьев, старшего — невинного кутилы и младшего — убийцы, через унижение и страдание к нравственному возрождению и обретению в себе нового человека. События романа отнесены к 1850-м годам, т. е. к дореформенному периоду, что соответствует реальным обстоятельствам осуждения Ильинского; точного времени осуждения его (1847) Достоевский мог не знать; а слова „лет двадцать назад“ могли быть подсказаны „Записками из Мертвого дома“, где говорится об осуждении мнимого отцеубийцы на каторгу на двадцать лет. Место преступления — Тобольск, реальная родина Ильинского. Общественный фон не разработан; из существенных персонажей второго ряда в плане упомянуты лишь два непосредственных соучастника драмы обоих главных героев — убитый отец и „невеста“ старшего брата, она же, вероятно, позднее — „жена“ младшего, которая, пользуясь своей прежней властью над осужденным, на коленях через 19 лет, верная долгу, вымаливает у него спасение для нелюбимого мужа. Кроме эпизодов, разыгрывающихся в Тобольске, задумана сцена „в каторге“, непосредственно связанная по содержанию с рассказом об отцеубийце в „Записках“ и насыщенная автобиографическим элементом.

Лишь три с половиной — четыре года спустя драматическая коллизия, общие контуры которой зафиксированы в плане „драмы“ 1874 г. об осужденном мнимом и действительном братьях-отцеубийцах, стала фабульным стержнем, вокруг которого начал кристаллизоваться сюжет «Карамазовых».

Трансформация задуманной в 1874 г. „драмы“ в роман-эпопею совершилась в результате сращения ее фабулы с многочисленными возникавшими параллельно и позднее замыслами Достоевского 1874—1878 гг.

581

В первоначальных записках к „Подростку“ (февраль — апрель 1874 г.) будущий роман характеризуется автором как „роман о детях, единственно о детях и о герое-ребенке“. Возникают планы: „Заговор детей составить свою детскую империю. Споры детей о республике и монархии <...> Дети развратники и атеисты“ и т. д. На более поздней стадии работы (август 1874 г.) основная тема „Подростка“ осмысляется как тема отцов и детей. Несколько раньше появляется мысль об „ораве детей“, „советник и руководитель“ которых Федор Федорович — „идиот“ (план этот — прямое развитие ситуаций, мелькавших уже в подготовительных материалах к „Идиоту“, но не реализованных в этом последнем романе). По одному плану из трех героев-братьев задуманного романа „один брат — атеист. Отчаянье. Другой — весь фанатик. Третий — будущее поколение, живая сила, новые люди“. И тут же рядом по замыслу автора уже зреет „новейшее поколение — дети“ (наст. изд. Т. 8. С. 717). Эти замыслы, лишь частично или вовсе не получившие отражение в „Подростке“, воскресают в „Карамазовых“, где действуют три брата, один из которых — „атеист“, а другой — носитель „живой силы“; тема же „новейшего поколения“, „детей“, реализуется в главах о Коле Красоткине и других „мальчиках“, нравственно руководимых и воспитываемых Алешей Карамазовым, которому удается в конце романа объединить их чувством высокого религиозно-этического „братства“, противостоящим „химическому разложению“ окружающего общества, основанного на эгоизме, издевательстве богатого и сильного над слабым и беззащитным.

В подготовительных материалах к „Идиоту“, а затем к „Подростку“ и черновых вариантах „Исповеди Версилова“ впервые разрабатывается Достоевским и символическая тема „о трех дьяволовых искушениях“, позднее перенесенная в „Карамазовых“, где она получила глубокую и сложную философскую нагрузку, став одним из стержневых мотивов главы „Великий инквизитор“. В рукописях 1870-х годов несколько раз назван и ярко психологически обрисованный в романе образ юродивой Лизаветы Смердящей.

Закончив „Подростка“, Достоевский писал в «Дневнике писателя» за январь 1876 г.: „Я давно уже поставил себе идеалом — написать роман о русских теперешних детях, ну и, конечно, о теперешних их отцах, в теперешнем взаимном их соотношении“, характеризуя при этом роман „Подросток“ всего лишь как „первую пробу“ своей мысли (XXII, 7). Дальнейшими вехами в работе над этой темой явились замыслы неосуществленных романов „Отцы и дети“, „Мечтатель“ (1876) и, наконец, „Братья Карамазовы“.

Особая роль в истории подготовки замысла „Братьев Карамазовых“ принадлежит „Дневнику писателя“ за 1876—1877 гг. Здесь стали для автора предметом предварительного художественного и публицистического анализа различные аспекты „детской“ темы, столь широко и тревожно звучащей в романе (ср.: очерки о детском бале и о посещении детской колонии, рассказ „Мальчик у Христа на елке“ — 1876, январь; анализ дела Кронеберга — 1876, февраль, и родителей Джунковских — 1877, июль — август, гл. 1 и т. д.),1 проходящие через весь


1 См. об анализе Достоевским этих судебных процессов 1870-х годов в „Дневнике писателя“ статью: Щенников Г. К. Проблема правосудия в публицистике Достоевского 70-х годов // Русская литература 1870—1890-х годов. Свердловск, 1971. Сб. 4. С. 3—23.

582

„Дневник“ темы разложения дворянской семьи, экономического упадка и обезлесения России, обнищания русской деревни, роста деревенской буржуазии, темы суда, адвокатуры, русской церкви и сектантства и современного их положения, тема всеобщего „обособления“ как характерной черты нынешнего общества (1877, июль — август, гл. 2), тема католицизма в его взаимоотношениях с Римской империей и современной буржуазной государственностью, с одной стороны, и социалистическими учениями XIX в. — с другой (1877, январь, гл. 1; сентябрь, гл. 1 и др.), наконец, темы Западной Европы и России, ее прошедшего, настоящего и будущего, символическим выражением которых являются три представленных в романе поколения. В рабочих тетрадях Достоевского, содержащих подготовительные материалы к „Дневнику писателя“ за 1876 г., встречаются записи, непосредственно ведущие к „Карамазовым“, — например: „Великий инквизитор и Павел. Великий инквизитор со Христом. В Барселоне поймали черта“ (XVII, 13). На страницах „Дневника“ предвосхищены в беглых зарисовках и некоторые отдельные характеры будущего романа: в этом смысле особенно существенна глава „Приговор“ (октябрь, гл. 1, § IV); приведенное здесь рассуждение „идейного“ самоубийцы содержит, как неоднократно указывалось, зародыш аргументации Ивана Карамазова в богоборческой главе „Бунт“ пятой книги „Братьев Карамазовых“ «Pro и Contra“, a самое заглавие этой книги повторяет более раннее название § II из главы 2 „Дневника“ за март 1877 г.

В письме к X. Д. Алчевской от 9 апреля 1876 г. Достоевский охарактеризовал „Дневник“ как необходимую для подготовки к созданию будущего романа творческую лабораторию. „Готовясь написать один очень большой роман, — писал он, — я <...> задумал погрузиться специально в изучение не действительности собственно, я с нею и без того знаком, а подробностей текущего. Одна из самых важных задач в этом текущем для меня <...> молодое поколение и вместе с тем современная русская семья, которая, я предчувствую это, далеко не такова, как всего еще двадцать лет назад...“ (XXIX, кн. 2, 78).

Важнейший документ из предыстории формирования философско-исторической проблематики романа, выраженной в главе „Великий инквизитор“ —„кульминационной точке“ романа, по авторскому определению, — ответное письмо Достоевского от 7 июня 1876 г. на запрос, обращенный к нему читателем „Дневника писателя“, оркестрантом С.-Петербургской оперы В. А. Алексеевым, с просьбой разъяснить смысл слов о „камнях“ и „хлебах“, употребленных в майском номере „Дневника писателя“ за 1876 г.

Здесь анализировалось опубликованное в газете „Новое время“ предсмертное письмо самоубийцы-„нигилистки“ акушерки Писаревой. Писатель рассматривал его как документ, выражающий (по его словам в письме к Алексееву) настроения, характерные для демократической молодежи, мечтающей „о таком устройстве мира, где прежде всего будет хлеб и хлеб будет раздаваться поровну, а имений не будет“, — молодежи, ожидающей „будущего устройства общества без личной ответственности“, а потому вольно или невольно „чрезмерно“ преувеличивающей значение денег „по идее, которую им придают“. И Достоевский писал в связи с „денежными распоряжениями“ Писаревой „той крошечной суммой, которая после нее осталась“: „Эта важность, приданная деньгам, есть, может быть, последний отзыв главного предрассудка всей жизни

583

о «камнях, обращенных в хлебы“.1 Одним словом, проглядывает руководящее убеждение всей жизни, т. е. «были бы все обеспечены, были бы все и счастливы, не было бы бедных, не было бы преступлений“ Преступлений нет совсем. Преступление есть болезненное состояние, происходящее от бедности и от несчастной среды...» (1876, май, гл. 2, § II, „Одна несоответственная идея“). Своеобразное истолкование евангельского сюжета об искушении Христа дьяволом (от Матфея, гл. 4) в „Дневнике писателя“ Алексеев просил ему разъяснить.

Ответ писателя был следующим: „Вы задаете вопрос мудреный тем собственно, что на него отвечать долго. Дело же само по себе ясное. В искушении диавола слилось три колоссальные мировые идеи, и вот прошло 18 веков, а труднее, т. е. мудренее, этих идей нет, и их все еще не могут решить.

«Камни и хлебы» значит теперешний социальный вопрос, среда. Это не пророчество, это всегда было <...>

Ты сын божий — стало быть, ты все можешь. Вот камни, видишь, как много. Тебе стоит только повелеть — и камни обратятся в хлебы.

Повели же и впредь, чтоб земля рожала без труда, научи людей такой науке или научи их такому порядку, чтоб жизнь их была впредь обеспечена. Неужто не веришь, что главнейшие пороки и беды человека произошли от голоду, холоду, нищеты и их невозможной борьбы за существование.

Вот 1-я идея, которую задал злой дух Христу. Согласитесь, что с ней трудно справиться. Нынешний социализм в Европе, да и у нас, везде устраняет Христа и хлопочет прежде всего о хлебе, призывает науку и утверждает, что причиною всех бедствий человеческих одно — нищета, борьба за существование, «среда заела“.

На это Христос отвечал: «не одним хлебом бывает жив человек» — т. е. сказал аксиому и о духовном пр<о>исхождении человека. Дьяволова идея могла подходить только к человеку-скоту. Христос же знал, что одним хлебом не оживишь человека. Если притом не будет жизни духовной, идеала Красоты, то затоскует человек, умрет, с ума сойдет, убьет себя или пустится в языческие фантазии <...>

Но если дать и Красоту и Хлеб вместе? Тогда будет отнят у человека труд, личность, самопожертвование своим добром ради ближнего — одним словом, отнята вся жизнь, идеал жизни. И потому лучше возвестить один идеал духовный...» (XXIX, кн. 2, 84—85)

Более сжато ту же мысль, не прибегая на этот раз к символике евангельской легенды, Достоевский выразил в письме от 10 июня 1876 г. к другому читателю „Дневника“, также откликнувшемуся на заметку, посвященную в майском номере самоубийству Писаревой, — П. П. Потоцкому: „...если сказать человеку: нет великодушия, а есть стихийная борьба за существование (эгоизм) — то это значит отнимать у


1 Еще раньше этот же символ был употреблен Достоевским в размышлениях о причинах растущей популярности спиритизма в русском обществе в январе 1876 г.: „О, разумеется, черти, в конце концов, возьмут свое и раздавят человека «камнями, обращенными в хлебы“, как муху: это их главнейшая цель; но они решатся на это не иначе, как обеспечив заранее будущее царство свое от бунта человеческого и тем придав ему долговечность. Но как же усмирить человека? Разумеется: «divida et impera“ (разъедини противника и восторжествуешь)... А для того надобен раздор...» (Дневник писателя, 1876, январь, гл. 3, § II)

584

человека личность и свободу. А это человек отдаст всегда с трудом и отчаянием.»

Письма к Алексееву и Потоцкому (1876) — не единственное промежуточное звено между заметками об „искушениях дьяволовых“ в подготовительных материалах к „Идиоту“ (1867—1868) и „Подростку“ и в „Исповеди Версилова“ (1874—1875), с одной стороны, и главой „Великий инквизитор“ (1878—1879) — с другой. Через полгода после них Достоевский вернулся к той же теме (всплывающей и на других страницах „Дневника“) и развил ее более подробно в первой главе январского выпуска „Дневника писателя“ за 1877 г. („Три идеи“). Характеризуя здесь идею насильственного единения человечества, провозглашенную Древним Римом и усвоенную папой, как „идею католическую“ и рассматривая современные ему западные социалистические учения как всего лишь видоизменение старой „католической идеи“ „устройства человеческого общества <...> без Христа и вне Христа“, Достоевский противопоставляет как этой, „католической“, так и родившейся в борьбе с нею протестантской идее, получившей, по его мнению, новую опору в воинственном национализме созданной Бисмарком Германской империи, „нарождающуюся „славянскую идею“, которую оценивает как „третью мировую идею“, засиявшую на Востоке небывалым и неслыханным еще светом“ (1877, январь, гл. 1, § I). Лишь благодаря ей, на основе торжества идеала личной нравственной свободы и братской ответственности каждого отдельного человека за судьбы другого, за судьбы народа и человечества, „падут когда-нибудь, — провозглашает писатель, — перед светом разума и сознания естественные преграды и предрассудки разделяющие до сих пор свободное общение наций эгоизмом национальных требований, и <...> народы заживут одним духом и ладом, как братья, разумно и любовно стремясь к общей гармонии“ (1877, январь, гл. 2, § I). В определенной мере предваряет круг идей, выраженных в „поэме“ Ивана об Инквизиторе, также рассказ „Сон смешного человека“ (Дневник писателя, 1877, апрель, гл. 2).

Заканчивая последний, декабрьский, номер „Дневника писателя“ за 1877 г., прощаясь здесь в специальной заметке „К читателям“ с подписчиками и другими читателями „Дневника“ и вновь подтверждая в ответ на их вопросы, что в 1878 г. „Дневник“ выходить не будет, Достоевский в объяснение причин этого писал: „В этот год отдыха от срочного издания я и впрямь займусь одной художнической работой, сложившейся у меня в эти два года издания „Дневника“ неприметно и невольно“ (1877 декабрь, гл. 2, § V). Приблизительно в это же время Достоевский занес в одну из своих записных тетрадей следующую заметку

„24 декабря (18)77 г.

Memento. На всю жизнь.

1) Написать русского Кандида

2) Написать книгу о Иисусе Христе

3) Написать свои воспоминания.

4) Написать поэму «Сороковины“

(Все это, кроме последнего романа и предполагаемого издания „Дневника“, т. е. minimum на 10 лет деятельности, а мне теперь 56 лет)“ (XXII, 14).

Под „последним романом“ здесь разумеются будущие „Братья Карамазовы“. Но и три других замысла, фигурирующих в этом плане, не будучи осуществленными в виде самостоятельных произведений, влились в замысел „Карамазовых“ или, во всяком случае, получили в нем определенное отражение.

Один из них — „поэма «Сороковины““, замысел которой относится

585

еще к лету 1875 г. По известному нам авторскому плану она должна была быть осуществлена в виде „Книги странствий“, описывающей „мытарства 1 (2, 3, 4, 5, 6 и т. д.)“ (IX, 6). Среди заготовок для нее в тетради Достоевского особенно важен разговор Молодого человека с сатаной, частично предвосхищающий беседу Ивана Карамазова с чертом, ее интонации и самый образ собеседника Ивана: „Меня всего более бесит, что ко мне приставлен ты <...> как ты глуп“ (IX, 6). В „Братьях Карамазовых“ название „Хождение души по мытарствам“ отнесено к трем главам (IIIV) девятой книги романа „Предварительное следствие“, описывающим „первое“, „второе“ и „третье“ мытарства Мити (душе которого суждено в романе умереть и воскреснуть не буквально, но символически).

Как ответвление замысла „книги о Иисусе Христе“ можно рассматривать поэму „Великий инквизитор“.

Третья тема из отмеченных в списке, реализованная в „Карамазовых“, это тема „русского Кандида“. С нею непосредственно связаны не только разговор Коли Красоткина с Алешей о „Кандиде“ (1759) Вольтера в главе VI десятой книги („Раннее развитие“) и упоминание Иваном изречения „старого грешника“ Вольтера в главе „Братья знакомятся“ о боге как „выдумке“ человека (кн. V, гл. III), — но и одна из центральных нравственно-идеологических проблем всего романа, формулируемая Иваном в следующей главе „Бунт“: может ли человеческий разум принять мир, созданный богом, и поверить в установленную им в мире гармонию при наличии несправедливости, разрушений, зла и страданий невинных людей? Вольтер в „Поэме о гибели Лиссабона“ (1756; русский перевод — 1763) и в примыкающей к ней по теме философской повести „Кандид“ оспаривал отвлеченный оптимизм Попа и Лейбница, их учения о том, что частные случаи зла в природе и обществе компенсируются общим благом, являются подтверждением установленной богом, извечно заложенной в природе вещей „мировой гармонии“. Напоминая о совершающихся постоянно зле и страдании, являющихся, по его оценке, не „частным случаем“, но законом жизни природы и общества его эпохи, французский философ-деист призывал не закрывать на них глаза, не мириться с ними, но всегда помнить о страданиях окружающих людей, помогать им, активно трудиться и по мере сил этим способствовать общечеловеческому прогрессу. Точно так же Достоевский в главе „Бунт“ отвергает всякое пассивно-созерцательное отношение к человеческим страданиям, независимо от того, какими — религиозными, философскими или мнимо гуманистическими — аргументами его бы ни пытались оправдать, по мнению Ивана, в различных случаях. В протесте против идеи „мировой гармонии“, основанной на признании мнимой неизбежности зла и страданий невинных людей, освященных некими отвлеченными „высшими целями“, и в то же время в призыве, сформулированном в речи о Пушкине, к труду на „родной ниве“ во имя общего братства всех людей (перекликающимся с заключительными словами вольтеровского „Кандида“: „Надо обрабатывать свой сад“) и было, по-видимому, заключено зерно замысла неосуществленного „Русского Кандида“ Достоевского, основные идеи которого получили гениальное философско-художественное выражение в его последнем романе.

Особого упоминания заслуживает то, что в главах 8—9 повести Вольтера выведен Великий инквизитор, а в главах 14—15 действие переносится в государство иезуитов в Парагвае, о котором в „Кандиде“

586

говорится: „Los padres (отцы-иезуиты. — Ред.) владеют там всем, а народ ничем: не государство, а образец разума и справедливости“.1 Эти мотивы, предваряющие проблематику поэмы „Великий инквизитор“, могли учитываться Достоевским при обдумывании замысла „Русского Кандида“.

Первое сообщение о замысле, к реализации которого Достоевский собирался приступить, прощаясь в конце 1877 г. с читателями „Дневника писателя“, содержится в письме к писателю и педагогу В. М. Михайлову от 16 марта 1878 г.: „Я замыслил и скоро начну большой роман, в котором, между другими, будут много участвовать дети и именно малолетние, с семи до пятнадцати лет примерно. Детей будет выведено много. Я их изучаю, и всю жизнь изучал, и очень люблю, и сам их имею. Но наблюдения такого человека, как Вы, для меня (я понимаю это) будут драгоценны. Итак, напишите мне об детях то, что сами знаете“.

О том, что в начале 1878 г. Достоевский всецело был погружен в составление плана романа „Братья Карамазовы“, пишет в своих воспоминаниях А. Г. Достоевская.2

Первый же листок с черновыми заметками, сделанными в 10-х числах апреля 1878 г., позволяет заключить, что к этому времени план будущего романа „о детях“ еще обдумывался, но уже было ясно, что сюжет его вберет в себя события, о которых Достоевский собирался рассказать в неосуществленном замысле 1874 г. „Драма. В Тобольске...“. Об этом свидетельствует запись: „Справиться: жена осужденного в каторгу тотчас ли может выйти замуж за другого?“.

Здесь убийца — младший брат кается и перед отсылкой на каторгу „просит старшего быть отцом его детей“. В связи с этим у Достоевского и возник приведенный вопрос. В „Братьях Карамазовых“ эта сюжетная ситуация видоизменилась. Хотя один из братьев (Иван) любит невесту другого (Мити), соперничества между ними нет. Кроме того, развитие действия здесь завершается осуждением Мити. История же покаяния убийцы нашла в „Братьях Карамазовых“ косвенное отражение, с одной стороны, в рассказе Зосимы „Таинственный посетитель“, а с другой — в публичном признании Ивана, что убил отца не Митя, а Смердяков, которого сам он „научил убить“.

Помимо братьев Ильинских, в романе „о детях“ должны были фигурировать: лицо, названное по близости характера с героем прежнего романа Идиотом, и юноша-дворянин, что зафиксировано в следующей


1 Вольтер. Орлеанская девственница. Магомет Философские повести. М., 1971. С. 436. — На то, что описанное еще в XVIII в. Вольтером (а также и Рейналем) государство иезуитов в Парагвае могло явиться одним из исторических прообразов при разработке „Утопии“ Великого инквизитора у Достоевского, внимание составителей комментария обратил Г. А. Бялый. Он же отметил, что в статье „Забитые люди“ (1861), посвященной творчеству Достоевского, Добролюбов, разбирая роман „Бедные люди“ и иронизируя над представлением об иерархически устроенном обществе как обществе, достигшем некоего идеального совершенства, писал, что нечто подобное устроили отцы иезуиты в Парагвайской республике; но и там успех был далеко не полон. Добролюбов иронически говорит здесь также о „геологическом перевороте“ — теме юношеской „поэмки“ Ивана Карамазова.

2 Достоевская А. Г. Воспоминания. М., 1981. С. 329. Ср.: XV, 411 — 447 (примеч. Е. И. Кийко). В. Л. Комаровичем, А. С. Долининым и Е. И. Кийко систематизированы и расшифрованы также подготовительные (черновые) материалы к роману.

587

записи „Имеет ли право Идиот держать такую ораву приемных детей иметь школу и проч.?“ (XV, 199)

Очевидно, что Идиот и юноша-дворянин (хотя они и напоминают каждый по-своему, будущего Алешу Карамазова) пока мыслились как два разных персонажа, ибо юноша-дворянин, которого Достоевский предполагал сделать послушником, по своему положению не мог бы, как это сказано об Идиоте, „держать такую ораву приемных детей, иметь школу“.

Дальнейшая история работы над „Карамазовыми“ рисуется в следующих чертах.

16 мая 1878 г. умер сын Достоевских Алеша. Писатель тяжело переживал утрату и долгое время не мог работать. „Чтобы хоть несколько успокоить Федора Михайловича и отвлечь его от грустных дум, — рассказывает А. Г. Достоевская, — я упросила Вл. С. Соловьева, посещавшего нас в эти дни нашей скорби, уговорить Федора Михайловича поехать с ним в Оптину пустынь, куда Соловьев собирался ехать этим летом. Посещение Оптиной пустыни было давнишнею мечтою Федора Михайловича...“.1

18 июня 1878 г. Достоевский выехал с Вл. Соловьевым из Петербурга в Москву, а оттуда через четыре дня в Оптину пустынь. Поездка длилась, как подсчитал Достоевский в письме к жене от 29 июня 1878 г., семь дней и имела важные последствия для работы над „Братьями Карамазовыми“, первые книги романа были написаны под живым впечатлением увиденного в этом монастыре.

Во время поездки Достоевский беседовал со своим спутником о задуманной и отчасти уже начатой им работе. Позднее, вспоминая о беседах с писателем, Вл. Соловьев утверждал, что „церковь как положительный общественный идеал должна была явиться центральною идеей нового романа или нового ряда романов, из которых написан только первый — „Братья Карамазовы“ (под „церковью“ и Достоевский, и Соловьев понимали не церковь в узком смысле — как особый общественный институт, а всю совокупность верующих, т. е. в первую очередь народ. — Ред.).2 И дошедшие до нас черновые материалы, и сам роман свидетельствуют о том, что, передавая содержание своих тогдашних разговоров с писателем, Соловьев несколько стилизовал взгляды Достоевского в духе собственных идеалов.3

11 июля 1878 г. в письме к С. А. Юрьеву, предлагавшему ему напечатать роман в задуманном им журнале, который должен был начать выходить с 1879 г., Достоевский, сообщая, что хотя роман обещан в „Русский вестник“, но вопрос об этом еще не решен окончательно и что ответ Юрьеву он сможет дать в октябре, высказал в то же время предположение, что работа над романом будет протекать так же, как над предыдущими: „Роман я начал и пишу, но он далеко не докончен, он только что начат. И всегда у меня так было: я начинаю длинный роман (NB форма моих романов — 40—45 листов) с середины лета и довожу его почти до половины к Новому году, когда обыкновенно является в том или другом журнале, с января, первая часть. Затем печатаю роман с


1 Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 327.

2 Соловьев В. С. Собр. соч. 2-е изд. СПб., 1911. Т. 3. С. 197.

3 Там же. — Вл. Соловьев писал в середине 1880-х годов в частном письме к К. Н. Леонтьеву, что Достоевский, по его мнению, рассматривал религию лишь „в подзорную трубу“ и „стать на действительно религиозную почву никогда не умел“ (Рус. вести. 1903. № 5. С. 162).

588

некоторыми перерывами в том журнале весь год до декабря включительно и всегда кончаю в том году, в котором началось печатание. До сих пор еще не было примера перенесения романа в другой год издания“ (XXX кн. 1, 37, 38). Предположение это, однако, в дальнейшем не оправдалось и печатание романа растянулось на два года.

3

Творческая история „Братьев Карамазовых“ изучена В. Л. Комаровичем, А. С. Долининым и Е. И. Кийко (см. XV, 413—447). Здесь мы приведем лишь отдельные наиболее важные и характерные отрывки из черновых наметок и предварительных записей писателя. (XV, 199—374) Вот некоторые из них:

„Memento (помнить. — Ред.) <о романе>.

Узнать, можно ли пролежать между рельсами под вагоном, когда он пройдет во весь карьер?

Справиться: жена осужденного в каторгу тотчас ли может выйти замуж за другого? <...>

Справиться о детской работе на фабриках.

О гимназиях, быть в гимназии.

Справиться о том: может ли юноша дворянин и помещик, на много лет заключиться в монастыре (хоть у дяди) послушником? (По поводу провонявшего Филарета.)“ (XV, 199)

Уже эти предварительные заметки намечают ряд важных эпизодов романа. Далее в рукописях бегло предвосхищены сцены из первых его книг:

„Кажется, на Алешу произвел сильное влияние приезд братьев. С Дмитрием сошелся. К Ивану присматривался.

Два знакомых: Семинарист и Мечтатель.

Алеша приглядывался, но более всего кипел идеей о славе Старца.

Жил в келье у Старца, который был очень добр к нему.

Алеша мог выходить из монастыря. Жил в келье и носил подрясник по благослов<ению>, не принадлежа, однако же, вовсе монастырю.

Описание скита, цветы <слегка>.

NB. Были в монастыре и враждебные Старцу монахи, но их было немного. Молчали, затаив злобу, хотя важные лица. Один постник, другой полуюродивый. Но большинство стояло, были фанатики до того, что, предвидя близкую смерть, многие честно считали за святого, не один Алеша, ждали смерти, будет святой. (Молчаливое ожидание).

Слова. Говорили, Макарий видит по глазам.

Может быть, 4-х лет воспомина<ние> луч солнца, амвон и мать.

Может быть, чтение Евангелия.

Уединенность полюбит, целомудрие.

Красота пуст<ыни>, пение, вернее же всего, Старец. Честность поколения. Герой из нового поколения.

Захотел и сделал — умилительное, а не фанатическое.

Старцы. Порядок“ (XV, 200).

Далее мы читаем в черновиках:


1 В. Ф. Пуцыковичу Достоевский также сообщал 29 августа: „Работаю роман, но дело идет как-то туго, и я только лишь в начале, так что я очень недоволен собой“ (XXX, кн. 1, 43).

589

„Предисловная глава.

Я сказал, что не буду в подробности. Но вот эти-то главные и основные черты.

Глав<ное> — почему в монастыре?

Мистик ли? Никогда!

Фанатик? Отнюдь!

Стар<ший>, Дмитрий — 27 — да 23, а Алексею всего только двадцатый. Был он вовсе не фанатик. Он и явился год назад, но как-то дико — с странной целью, которую вовсе и не скрывал. Отец тогда приехал из Одессы. Но явился он не к отцу, не кончив курса. Явился он не потому, что там не у кого жить, — его любили. Явился найти могилу матери. У отца.

Ст<арец?> — все дви<жения> болезненны.

Ноги болезненные. Красные щеки.

Я должен сказать, что, предавшись раз, он уверовал вполне, несмотря на то, что ум его был сильно развит.

Предаваться личности — дело второстепенное, первостепенное — Старец. Алексей не так, как Иван, деньги — сердце цело, а остальное все только временно отвело Ал<ешу>.

Об этом Алексее, моем герое, всего труднее сказать что-нибудь рассказом. Предисловие, прежде чем вывести его на сцену. Но, повторяю без этого мне нельзя ничего начать, но я ограничусь лишь главными пунктами.

Его тоже ничего не поразил отец, но от оргий он уходил молча.

Сначала упрекал. Отец целовать начал.

Ведь он <отец> какой был враль. Так и болтал всякий вздор, ну и насчет женского пола. Как один поп хотел...

Он <Алеша> уверовал как реалист. Такой коли раз уверует то уверует совсем, бесповоротно.

Мечтатель уверует с условиями, по-лютерански. Этакого же не только не смутит чудо, но он сам захочет чуда.

Он понял, что знание и вера — разное и противуположное, но он понял — постиг, по крайней мере, или почувствовал даже только, — что если есть другие миры и если правда, что человек бессмертен, то есть и сам из других миров, то, стало быть, есть и все, есть связь с другими мирами. Есть и чудо. И он жаждал чуда. Но тут Старец в святость в святыню.

В мире много необъяснимого, если не чудес.

Почему же и не быть чудесам? Но тут Старец.

Дама. „Как вы дерзаете делать такие дела?“

Гроб летающий.

Старчество, инок Парфений.

Монахи, 2 партии.

Владыко поощрял старчество.

С братьями еще не сошелся.

— МОЙ ТИХИЙ МАЛЬЧИК.

(Если есть связь с тем миром, то ясное дело, что она может и должна даже выражаться иногда фактами (гроб летающий) необыкновенными, не на сей только одной земле восполняемыми.

Неверие же людей не смущало его вовсе; те не верят в бессмертие и в другую жизнь, стало быть, и не могут верить в чудеса, потому что для них все на земле совершено (?)

А что до доказательств, так сказать, научных, то он хоть и не кончил курса, но все-таки считал и был вправе не верить этим доказательствам ибо чувствовал, и что знанием, которое от мира сего, нельзя опровергнуть

590

дела, которые по существу своему не от мира сего, короче, в то время он был спокоен и тверд, как скала.

Щека.

Красив.

Мистик.

Реализм.

Чудо — Фома. Пожелал поверить. То же и было.

Я сказал уже, что у него человеколюбие на эту дорогу, на эту дорогу старика.

За святого.

Ждал чудес и даже уже видел их.

Дама — «дерзаете“.

Про этого Старца. Старчество из Оптиной. Приходили бабы, на коленях.

Распри, владыко.

Он был больной, из чиновников. Аскет.

Старец устроил; в день свидания его интересовало очень, как будет Старец.

Принимал за святого, ждал чудес. Это был больной человек.

Он выходил. Сошелся с братьями. Дмитрий — Иван. Вот в это-то время и было назначено свидание. Случилось это так, что Миусов.

— L’ombre d’une carosse (см. наст. том. С. 29).

— Ну, ступай, мой ангел, доберись до правды да приди рассказать. Все же легче умирать будет <...>

— Ибо редко сдержится любовь на одном сострадании.

— Мне всё так и кажется каждый час, что меня за шута принимают, так вот, давай же я и в самом деле буду шутом, не боюсь ваших мнений! Вот почему я и шут, по злобе, от мнительности. Я от мнительности буяню.

Трудно было решить, шутит ли он или в самом деле в таком умилении.

Удовлетворительного ответа он, без сомнения, не получил, но тут встретил он этого Старца.

Действительный клад внутри себя, но какая-то внешность, чудо. Как будто ждавший чуда.

Старца святым. И хотя бы он хотел, но все же боялся.

Которая себя не нашла в себе — Фома.

Высшая красота не снаружи, а извнутри (см. Гете, 2-я часть „Фауста“).

Идиот разъясняет детям о положении человечества в 10-м столетии (Тен); разъясняет детям «Поминки“: «Злое злой конец приемлет», разъясняет дьявола (Иов, Пролог); разъясняет искушение в пустыне; разъясняет о грядущем социализме, новые люди; отрицательное, нет положительное, положительное — Россия, — христиане.

Помещик: «Что мне делать, чтобы спастися?» (на коленях). «В Законе что написано, как читаешь?»

Стар<ец>: «Главное, не лгать. Имущества не собирать, любить (Дамаскина, Сирина)».

— Нос, говорит, подымает, нахально смотрит, меня оскорбляет.

У игумена... «возлюбила много». «Не про эту же любовь говорил Христос».— «Нет, про эту. А если про ту, то и про эту. Потому эти слова тогда прекраснее, соблазнительнее...».

— Я рыцарь, я рыцарь чести!

— И ведь знает, что никто его не обидел, а обижается до приятности.

Слова, словечки и выражен<ия>. Справиться.

«Новое время», сентябрь, 7, четверг, № 907. Среди газет и журналов известие об архимандрите, завещавшем в завещании выбросить тело его

591

за грех пьянства, от которого не мог отвязаться, не съедение псам на распутье.

Ильинский в келье говорит, что он еще не позволит читать ему наставления вслух за ребенка. Кутеж в городе.

Помещик желает после кельи отслужить молебен.

Ильинский рассчитывает еще что-нибудь получить наследства. Главное, ему поскорее нужны 3 000, потому что он задержал невестины. Вечером, в 1-й части, после сцены в келье, Ильинский затем является к отцу с Идиотом, чтоб предложить мировую на 3 000 тысячах. «Ведь у вас теперь есть». И тут драка.

Деньги в пакете: «Моему цыпленочку» <...>

Воскресение предков. Помещик про Ильинского: «Этот не только не воскресит, но еще упечет». Ильинский встает: «Недостойная комедия!»

«Всё дозволено» Вечером Убийце: «Знаешь, мой друг, я кой в чем усумнил<ся>, просто-запросто Христос был обыкновенный человек, как и все, но добродетель<ный>. А всё это сделал».

— Я страстный человек. <...>

Дидро и Платон. «Рече безумец в сердце своем несть бог». Преклонился.

С муровием.

«Свою главу любезно лобызаше» (см.: наст. том. С. 51)

— Дмитрий Федорович, впредь не знайте меня!

«Да я готов на дуэль вас вызвать». Ильин<ский> ему: «Комик, проклинаю!»

У игумена: «И Христос простил за то, что возлюбила много. Она лучше вас. А то, что вы: больше кресты».

— В Евангелии: раздай нищим. Но мы хоть не раздаем, так все-таки чтим. <...>

Иов возлюбил других детей (барыня). Перемещение любви. Не забыл и тех. Вера, что оживим и найдем друг друга все в общей гармонии.

Революция, кроме конца любви, ни к чему не приводила (права лучше).

Воскресение предков зависит от нас.

О родственных обязанностях. Старец говорит, что бог дал родных, чтоб учиться на них любви. Общечеловеки ненавидят лиц в частности.

—Был бы один ум на свете, ничего бы и не было.

Из Исаака Сирина (Семинарист).

— Regierender Graf von Moor.

Старец, вероятно, был человек образованный. Был и теперь есть, о рассеянности: анекдот.

О волке речь, а волк навстречу.

— Направник (см.: наст. том. С. 46).

„Кастет. Компрометирующее слово вперед (о убийстве отца).

Ученый о том, что нет причины делать добро <...>

Человек есть воплощенное Слово. Он явился, чтоб сознать и сказать. <...>

Мальчик научил булавку в хлеб. За Жучку. <...>

Федор Павлович зовет помещика Маркова фон Зоном, тайный ф<он> Зон. <...>

Если нет бога и бессмертия души, то не может быть и любви к человечеству“ (XV, 200—207).

Процитируем некоторые наброски к спору о взаимоотношениях церкви и государства в келье Зосимы:

„NB — Все вещи и все в мире для человека не окончены, а между тем значение всех вещей мира в человеке же заключаются.

592

Земля благородит. Только владение землей благородит.

Без земли же и миллионер — пролетарий. А что такое пролетарий? Пока еще сволочь. Чтоб не быть сволочью, надо его переродить, а переродить можно только землей. Надо, чтоб он стал владельцем земли.

У нас что падает, то уж и лежит. Что раз упало, то уж и лежи.

У нас молодежь ищет истины, это правда, и я не раз соглашался с этим.

— Что церковь — для шутки или нет?

Если не для шутки, то как же ей соглашаться рядом допускать то, что допускает государство как установление языческое, ибо многое осталось в государстве еще с древнего Рима как языческое, а к христианскому обществу принадлежащее.

Мнение это основано на нормальности языческого порядка, а стало быть, и всех его отправлений. Между прочим, и на нормальности языческого уголовного суда. Государственное и языческое — это все равно. Если церковь допустит языческий суд, то она отречется от своего назначения. Не борьбой, но в идеале.

Элементы — богословский и юридический, ирократия и бюрократия.

Что это смешение элементов будет вечное, что его и нельзя привесть в нормальный порядок, разъяснить, потому что ложь в основании. <...>

Вопрос: кончилась ли церковь как общество Христово на земле, достигла ли идеала и последней своей формы или идет, развиваясь сообразно с своей божественной целью? Тут не догматическая сторона веры взята в расчет, а лишь нравственное состояние человека и общества в данный момент.

Ни один общественный союз не может, не должен присваивать себе власти распоряжаться гражданскими и политическими правами своих членов.

Церковь — царство не от мира сего.

Уголовная и судногражданская власть не должны ей принадлежать и не совместимы с природою ее и как божественного установления, и как союза людей, соединенных для религиозных целей:

«Если не от мира сего, то и не может быть на земле совсем“. Недостойный каламбур для духовного лица. Я читал это место у этого духовного лица, его книгу, на которую вы возражаете, и удивлен был этому. В божьей книге это не про то сказано. Играть так словами нельзя. Христос именно приходил установить церковь на земле, царство небесное, разумеется, в небе, но в него входят не иначе, как через церковь, а потому недостойно игры слов и каламбуры тут невозможны, потому что каламбур ваш основан на величайшем слове Христове. Церковь же есть воистину царство, и должна быть царством, и явится на земле как царство, на что имеются обетования“ (XV, 208—209).

Примечателен набросок диалога к главе „Бунт“:

„— Чем глупее, тем ближе к цели. Глупость всегда коротка, а чем короче, тем ближе. Я пожертвовал собственным достоинством.

— Но я не принимаю, потому что, как ни велика эта идея, она не стоит этого страдания. Будут петь ангелы. Если мать обнимается с мучителем сына, простит от ума, то значит тут произошло что-то до того высшее, что, конечно, стоит всех несчастий, да я-то не хочу.

— Это бунт.

— Эвклида геометрия. А потому прими бога, тем более что это вековечный старый боженька и его не решишь. Итак, пусть боженька. Это стыднее.

И если мне предложено участвовать, то не могу участвовать,

593

извините <...> Русские разговоры на эти темы все так у всех русских мальчиков происходят.

Нигилист.

— Я этому не верю, пусть, пусть параллельные линии сойдутся (и обнимутся). Параллельные линии сойдутся, где мне, маленькому, клопиному уму, это понять.

— Пусть он мучается, зато он яблоко съел.

— Апокалипсис. В финале выразится что-то такое драгоценное, чего стоили все мировые эти страдания и что искупает их до того, что можно и примириться.

— А потому 3-е положение. Я не считаю затею за что-нибудь серьезное.

— Но я этого мира не принимаю, и я не хочу на него согласиться. Вот 3-е мое положение...“ (XV, 231).

Большой интерес представляют наброски и заметки к главе „Великий инквизитор“. Вот как выглядят в черновой рукописи слова, обращенные Инквизитором ко Христу:

„— Зачем ты пришел к нам? Для чего ты пришел мешать нам?

Не говори, я знаю, что ты скажешь, но выслушай меня и прежде всего то, что я тебя завтра сожгу.

Мне стоит лишь сказать одно слово, что ты извержен из ада и еретик, и тот же народ, который падал перед тобой, завтра же будет подгребать уголья.

Ты видел народ? Чего тебе надобно было? Ты говорил, я хочу их сделать свободными, и вот ты видел этих свободных? Видел их? Это дело нам дорого стоило, и мы принуждены были сделать его во имя твое—15 век<ов> ломки, но теперь это крепко.

Зачем же мешаешь нам, зачем разрушаешь дело наше? Нет, если есть достойный костра, то это ты.

Человек создан бунтовщиком.

Праведнейшие бегут от нас в пустыню. Мы их чествовали, как святых, но они действовали, как бунтовщики, ибо не смели бежать от нас“ (XV, 232).

„— Потребность соединиться в одно: Чингис-ханы, Тимуры, Аттилы, Великая Рим <cкая> империя, которую ты разрушил, ибо разрушил ее ты, а не кто иной.

Ибо устройство совести человеческой возможно лишь, отняв свободу. Ибо, начиная жить, люди прежде всего ищут спокойствия... ты же провозгласил, что жизнь есть бунт и отнял навек спокойствие. Вместо твердых, ясных и простых начал ты взял всё.

А 2-й тезис, 2-я тайна природы человека, основана была на потребности устроить совесть человека — добра и зла общего. Кто научит, кто укажет — тот и пророк.

Приходящий же, как ты, с тем чтоб овладеть людьми и повести за собою, необходимо должен устроить их совесть, навести и поставить их на твердое понятие, что такое добро и что зло. И вот, предпринимая такое великое дело, ты не знал, — о, ты не знал, что никогда не устроишь совести человеческой и не дашь человечеству спокойствия духа и радости, прежде чем не отнимешь у него свободы.

И ты думал, что твое знамя хлеба небесного могло бы соединить людей всех вместе в бесспорном согласии. Но все силы человеческие различны. Есть великие и есть слабые. Есть такие, что не могут уже по одной природе своей вместить хлеба небесного, ибо не для них он, и такие многочисленны, как песок морской. Где же будет тут общность поклонения, когда большинство людей даже и не понимает, что такое? Вместо

594

согласного преклонения воздвиглось знамя раздора и войны вовеки, не то было бы с знаменем хлеба земного. Но взгляни, из-за этого всеобщего преклонения они истребляли друг друга мечом. Они созидали богов и стремились заставить остальных людей пред ними преклониться. Взывали друг другу: бросьте ваших богов, поклонитесь нашему, иначе смерть вам и богам вашим. И так будет до скончания; если б исчезли в мире и боги, будет и тогда, если исчезнут в мире даже и боги, ибо падут и пред идолом.

Что религия невместима для безмерного большинства людей, а потому не может быть названа религией любви, что приходил он лишь для избранных, для сильных и могучих, и что и те, претерпев крест его, не найдут ничего, что было обещано, точно так же как и он сам не нашел ничего после креста своего. Вот твой единый безгреш<ный>, которого выставляли твои. А стало быть, идея рабства, порабощения и тайны — идея римской церкви, а может быть и масонов, гораздо вернее для счастья людей, хотя бы основанном на всеобщем обмане. Вот что значит твой единый безгрешный <...>

«...перед кем преклониться?» Нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, перед кем преклониться. Но ищет человек преклониться перед тем, что уже бесспорно, столь бесспорно, чтоб все люди разом согласились перед ним преклониться. Ибо забота этих жалких созданий не в том только состоит, чтобы сыскать того, перед кем мне или другому преклониться, но чтоб сыскать такого, чтоб и все уверовали в него и преклонились пред ним непременно все вместе. Вот эта потребность общности преклонения есть главнейшее мучение каждого человека единолично и как целого человечества с начала веков. Ты знал, ты не мог не знать эту основную тайну природы человеческой, но ты отверг единственное абсолютное знамя, которое предлагалось тебе, чтоб заставить всех преклониться пред тобою бесспорно, — знамя хлеба земного, и отверг во имя свободы и хлеба небесного.

Взгляни же, что сделал ты далее.

И всё опять во имя свободы! Говорю тебе, что нет у человека заботы мучительнее, как найти того, которому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается. Но овладевает свободой людей лишь тот, кто успокоит их совесть. С хлебом тебе давалось бесспорное знамя: дашь хлеб — и человек преклонится, ибо ничего нет бесспорнее хлеба, но если в то же время кто-нибудь овладеет его совестью помимо тебя, — о, тогда он даже бросит хлеб твой и пойдет за тем, который обольстит его совесть. В этом ты был прав: ибо тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить. Без твердого представления себе, для чего ему жить, человек не согласится жить и скорей истребит себя, чем останется на земле, хотя бы кругом его всё были хлеба. Это так, но что же вышло: вместо того, чтобы овладеть свободой людей, ты увеличил им ее еще больше! Или ты забыл, что спокойствие и даже смерть человеку дороже свободного выбора в познании добра и зла? Нет ничего обольстительнее для человека, как свобода его совести, но нет ничего и мучительнее. И вот вместо твердых основ для успокоения совести человеческой раз навсегда, ты взял всё, что есть необычайного, гадательного и неопределенного, взял всё, что было не по силам людей, а потому поступил, как бы и не любя их вовсе, — и это кто же: тот, который пришел отдать за них жизнь свою! Вместо того чтоб овладеть людской свободой, ты умножил ее и обременил ее мучениями душевное царство человека вовеки. Ты возжелал свободной любви человека чтоб свободно пошел он за тобою, прельщенный и плененны

595

тобою. Вместо твердого древнего закона свободным сердцем должен был человек решать впредь сам, что добро и что зло, имея лишь в руководстве твой образ пред собою, — но неужели ты не подумал, что он отвергнет же, наконец, и оспорит даже и твой образ и твою правду, если его угнетут таким страшным бременем, как свобода выбора? Они воскликнут наконец: что правда не в тебе, ибо невозможно было оставить их в смятении и мучении более, чем сделал ты, оставив им столько заботы и неразрешимых задач. Таким образом, сам ты и положил основание к разрушению своего же царства и не вини никого в этом более. А между тем то ли предлагалось тебе? Есть три силы, единственные три силы на земле, могущие навеки победить и пленить совесть этих слабосильных бунтовщиков для их счастья; эти силы: чудо, тайна и авторитет. Ты отверг и то, и другое, и третье, и сам подал пример тому“ (XV, 235—238).

Приведем еще первоначальную редакцию легенды о луковке (ср.: наст. том. С. 394—395).

„Стоит ее ангел-хранитель и думает: «Какую бы мне такую ее добродетель вспомнить, чтобы богу сказать. Вспомнил и говорит богу: „Она в огороде луковку выдернула и нищенке подала““.

И отвечает ему бог: «Возьми же ты, говорит, эту самую луковку, протяни ей в озеро, пусть ухватится и тянет. Коли вытянешь ее вон, пусть в рай идет, а не вытянешь, там ей и оставаться, где теперь».

Побежал ангел к бабе: протянул ей луковку и стал ее осторожно тянуть и уже всю было вытянул. Да грешники, как увидели, что ее тянут вон, почали сзади за нее хвататься, чтоб и их с нею вытянули. А баба-то была злющая-презлющая и почала она их сзади ногами брыкать. «Моя была луковка, а не ваша, меня тянут, а не вас», — как только она это сказала, луковка-то и порвалась. И упала баба в озеро и мучится и по сие время. А ангел заплакал» (XV, 265).

Подробно разработаны в черновиках основные идеи старца Зосимы противопоставленные идеям Инквизитора:

— У нас народ-богоносец — будь ты велик, а я чту тебя.

— Были бы братья, будет и братство.

— А без братства ничего не будет. Неверующий у нас в России ничего не сделает.

— Учите же тому в смирении и в вере.

— Ибо наша земля только народом спасется. Правда народная с атеизмом общества — встреча будет страшная.

— Страдание народа. Дети. Прими на себя, во всем виноват. Слезами землю и люби. Что есть ад?

Смерть Старца.

Мечта. Христос гораздо вернее, чем Вав<илонская> башня.

Предпоследний умертвит последнего.

— Монах есть служитель, берегомый на день, и час, и месяц, и год, ибо правда у народа доселе от нас же, от святителей, от преподобных, от богоносных отец.

— Образ Христа храни и, если возможешь, в себе изобрази.

— Милостыней живем. Горд человек милостыни не просит.

— И неужели такой мелкий слуга? Да он меня всего потряс, убеждал, что рай настанет.

— Многие не захотят в рай и останутся с сатаною. Гордость же сатанинскую даже трудно нам и постичь. Знаем лишь, что бог есть жизнь, к жизни и к Слову, к завершению жизни, а сатана есть смерть и жажда саморазрушения. Гордость же сатанинскую трудно нам на земле и постичь. Да и многое из самых сильных чувств и стремлений наших пока на земле мы не можем постичь. Корни наших мыслей и чувств не здесь, а

596

в мирах иных. Бог взял семена из миров иных, и посеял на сей земле, и взрастил сад своих, и взошло, что могло взойти, и всё взращенное живет, но с чувством соприкосновения таинственным мирам иным. Вот почему и говорят, что сущность вещей не можем понять на земле. Мню так» (XV, 248).

Примечательна характеристика Ивана, заготовленная для речи защитника:

„Ив<ан>. Мы видим, что непосредственная сила правды еще живет в этом молодом сердце, что еще глубокая совестливость не заглушена безверием и отрицанием, приобретенным больше по наследству, чем страданием мысли.

Конечно, стоит чрезвычайное множество умов, твердых и благонамеренных, ждущих обновления от Европы. Но такие, как Иван Ф<едорови>ч, и в Европу не верят. И таких много, и, может быть, они еще больше имеют в таком важном деле влияния на ход событий, чем это множество твердых и прекрасных умов, ждущих обновления от Европы. Крайняя молодежь из этих опасных отрицателей рвется в социализм, но высшие из них и в него не верят и пребывают почти в отчаянии. Это отчаяние недалеко до воплощения в образ Федора Павловича: было бы мне хорошо. Затем непосредственная Россия. Ибо имеют какое-то высшее обаяние над просто верующими во обновление от европейского просвещения и от прививки к нам европейской цивилизации.

Прекраснодушие, перерождающееся в мрачный мистицизм и в тупой шовинизм, грозящее, может быть, еще большим злом нации, чем раннее растление и прирожденный цинизм противоположной партии“ (XV, 354).

Роман писался долго, причем, как всегда у Достоевского, отдельные его главы и книги печатались в „Русском вестнике“ по мере завершения работы над ними. Приступив к писанию романа в июле 1878 года, Достоевский лишь 8 ноября 1880 г. известил Н. А. Любимова, что „Эпилог“ закончен и отправлен в редакцию „Русского вестника“. В том же письме автор сообщал: „Ну, вот и кончен роман! Работал его три года, печатал два — знаменательная для меня минута. К рождеству хочу выпустить отдельное издание. Ужасно спрашивают, и здесь, и книгопродавцы по России; присылают уже деньги“.

Закончив работу над журнальным текстом „Карамазовых“, автор сразу же приступил к работе над отдельным их изданием. Так, в ходе печатания романа возраст Коли Красоткина и его сверстников был увеличен на один год. Изменение это не удалось провести последовательно во всех частях журнального текста. В отдельном издании соответствующие места выправлены. Устранен также разнобой в наименовании ряда персонажей. Так, врач в отдельном издании во всех случаях именуется Варвинским (вместо Варвицкий, Первинский), один из мальчиков — Карташевым (вместо — то Карташов, то Сибиряков). Кроме того, весь текст подвергся стилистической правке, наиболее существенной в разделе „Эпилог“.

4

В предваряющем „Братьев Карамазовых“ предисловии „От автора“ Достоевский характеризует свой последний роман как первый из задуманных двух романов, посвященных „жизнеописанию“ главного героя — Алексея Карамазова. Скорее всего замысел предисловия сложился

597

осенью 1878 г. В подготовительных материалах к первой книге о плане из двух романов еще не говорится.

План дилогии, первая часть которой была бы посвящена юности главного героя и его „воспитанию“ в монастыре, а вторая дальнейшим этапам его жизни в миру, явился возрождением и видоизменением — через несколько лет и в новых условиях — того более раннего замысла романической эпопеи, состоящей из нескольких отдельных романов, который Достоевский вынашивал с 1868—1870-х годов (см.: IX, 501—508).

План романа-дилогии (а тем более — романа из нескольких частей) вызывал необходимость в приурочении первых, начальных этапов биографии героя не непосредственно к „текущей“ современности, а к недавнему прошлому, к одному из хронологически близких, но уже пережитых русским обществом десятилетий. В результате формально действие романа оказалось приуроченным к 1866 г. (или шире — к середине 1860-х годов), ко времени вскоре после введения в России нового судебного устава и соответственно появления гласного судопроизводства, адвокатуры и института присяжных заседателей.

Но относя формально время действия „Карамазовых“ к прошлому, автор меньше всего собирался в новом своем романе предстать перед читателем в качестве исторического романиста. Уже в первой книге читатель оказывается перенесенным фактически не в 1860-е годы, а в самую гущу идейных проблем конца 1870-х годов, которые непосредственно затрагивает разворачивающийся в келье старца Зосимы спор о соотношении авторитета церкви и государства, а также государственного и церковного суда. Содержащиеся в нем многочисленные отклики на идеи, литературную полемику, исторические факты и события, журнальные статьи 1870-х годов, противоречащие формальному отнесению действия к 1860-м годам, раскрываются ниже в постраничном реальном комментарии.

В „Дневнике писателя“ и в письмах второй половины 1870-х годов Достоевский многократно отмечал перелом, совершившийся, по его мнению, в настроениях русской молодежи в 70-х годах. Если в эпоху „Преступления и наказания“, и особенно в начале 70-х годов, когда создавались „Бесы“, Достоевский, отдавая должное „национальной черте поколения“ — „жертвовать собою и всем для правды“, в то же время не признавал тогдашней „правды“ русской молодежи и яростно спорил с нею о „понимании правды“ (см.: XI, 303), то с середины 70-х годов Достоевский все более сочувственно пишет о современной русской молодежи, высоте ее пробудившихся духовных запросов и исканий. Как это изменившееся отношение к исканиям молодого поколения (сказавшееся уже в „Подростке“), так и новые авторские акценты в понимании психологии и нравственных запросов молодого поколения отразились не только в образах Алеши, Лизы, „мальчиков“, но и в трагической фигуре Ивана Карамазова с его мощным богоборческим пафосом.

Как и при работе над всеми своими произведениями, Достоевский сложным образом слил при создании „Карамазовых“ знакомое по личному опыту, реально виденное и пережитое с широкими социально-философскими обобщениями и величественной реалистической символикой. Из речи прокурора (кн. XII) видно, что „Карамазовы“ были в глазах самого автора широким эпическим полотном, повествующим не только о двух поколениях семьи Карамазовых, но и шире — о прошедшем, настоящем и будущем России. Представители уходящего прошлого, „отцы“ — Федор Павлович Карамазов, Миусов, штабс-капитан Снегирев, госпожа Хохлакова и др.— противопоставлены здесь воплощающему

598

„настоящее“ России, взятому в различных тенденциях его нравственной и идейной жизни поколению, к которому принадлежат все три брата Карамазовых, Ракитин, Смердяков, Катерина Ивановна, Грушенька, а на смену последним в романе уже поднимается новое, третье поколение — „мальчики“ — символ еще бродящих, не вполне сложившихся будущих сил нации и страны.

Материалы творческой истории романа и позднейшие свидетельства А. Г. Достоевской указывают на многообразие реальных жизненных и литературных источников романа.

Наиболее ранний в хронологическом отношении пласт жизненных наблюдений, сложным образом преломленный в романе, — это детские и юношеские впечатления писателя, вынесенные еще из родительского дома.

Дочь писателя Л. Ф. Достоевская выдвинула предположение, что „Достоевский, создавая тип старика Карамазова, думал о своем отце“. „Но я должна обратить внимание моих читателей на то, — писала она при этом, — что мысль о сходстве между моим дедом Михаилом и стариком Карамазовым является исключительно моим предположением, которое я не могу подтвердить никаким документом. Возможно, что оно совершенно неверно“. „Карамазов был развратен; Михаил Достоевский искренно любил свою жену и был ей верен. Старик Карамазов забросил своих сыновей и не интересовался ими; мой дед дал своим детям тщательное воспитание“.1

Высказывая приведенную догадку, Л. Ф. Достоевская исходила, во-первых, из соображения, что, „быть может, не простая случайность, что Достоевский назвал Чермашней деревню, куда старик Карамазов посылает своего сына Ивана накануне своей смерти“ (Чермашней называлась одна из двух деревень, принадлежащих родителям Достоевского), а, во-вторых, из узкобиографического толкования образов главных героев романа, — толкования, согласно которому Достоевский „изобразил себя в Иване Карамазове“.2

Несмотря на осторожную фразу, в которой было высказано Л. Ф. Достоевской предположение о ее деде как одном из возможных прототипов старшего Карамазова и на сделанные ею при этом существенные оговорки, оно было некритически принято рядом последующих биографов писателя. Еще больший успех имело предложенное ею биографическое толкование конфликта между Карамазовым-отцом и его сыновьями, легшее в основу созданной З. Фрейдом и его последователями и завоевавшей на Западе большую популярность, несмотря на то что она не имеет под собой никакой реальной биографической почвы, легенды о Достоевском — потенциальном отцеубийце и писателе-„грешнике“, всю жизнь будто бы мучившемся сознанием своей нравственной вины перед отцом, вызванной „эдиповым комплексом“.

В связи с этим следует подчеркнуть, что содержание подготовительных материалов к роману, неизвестных Л. Ф. Достоевской в момент, когда она писала свою книгу об отце, не подтверждает ее догадки. В творческих заметках писателя к роману, сделанных для самого себя, нет никаких отзвуков автобиографического толкования психологии главных героев романа, в том числе Ивана и Федора Павловича Карамазовых, и нравственного конфликта между ними. Характеры как обоих этих,


1 Достоевская Л. Ф. Достоевский в изображении его дочери. М., Пг., 1922. С. 17, 18.

2 Там же. С. 18.

599

так и других основных персонажей не вызывали у Достоевского, как видно из подготовительных материалов, биографических ассоциаций.

К детским воспоминаниям писателя могут быть, по предположениям А. Г. Достоевской и младшего брата писателя, возведены лишь истоки образов Лизаветы Смердящей и ее сына, а также ряд других деталей.1

Второй пласт жизненных источников романа — сибирские воспоминания, в частности дело Ильинского.2 Но наиболее важны были для автора при работе над окончательным текстом впечатления последних лет — жизнь с семьей в Старой Руссе, давшая Достоевскому многочисленные богатые краски для создания картины быта и нравов уездного города Скотопригоньевска, где совершается действие „Карамазовых“, поездка в Оптину пустынь, непосредственные впечатления от которой были дополнены чтением обширной исторической литературы и которая дала автору обильный материал для описания монастыря и всего внутреннего строя монастырской жизни, наконец, ежедневные размышления над текущей газетной хроникой и всей русской общественной жизнью конца 1870-х годов.

Комментируя ряд мест романа, вдова писателя А. Г. Достоевская отметила, что, описывая торговый городок Скотопригоньевск, где разворачивается действие „Карамазовых“, „Федор Михайлович говорит про Старую Руссу“, где он подолгу жил в последние годы жизни. О том же рассказывает дочь писателя Л. Ф. Достоевская. Перечитывая роман уже взрослой и сравнивая его со своими детскими воспоминаниями, она легко узнала в нем „топографию Старой Руссы. Дом старика Карамазова — это наша дача с небольшими изменениями; красивая Грушенька — молодая провинциалка, которую мои родители знали в Старой Руссе. Купец Плотников был излюбленным поставщиком моего отца. Ямщики — Андрей и Тимофей — наши любимые ямщики, возившие нас ежегодно на берег Ильменя, где осенью останавливались пароходы“.

Самое название городка — Скотопригоньевск — навеяно старорусскими впечатлениями. На центральной Торговой площади города, на берегу упомянутой в романе заболоченной речки (Малашки), находился Конный рынок, где шла оживленная торговля скотом.

В романе использованы не только впечатления и подробности старорусской жизни писателя, но также детали планировки и облика самого городка. По словам Л. Ф. Достоевской, дом Достоевских в Старой Руссе, купленный писателем в 1876 г. после смерти прежнего владельца А. К. Гриббе и построенный „в немецком вкусе прибалтийских губерний“, был полон „неожиданных сюрпризов, потайных стенных шкафов, подъемных дверей, ведущих к пыльным винтовым лестницам“.3 Дом писателя в Старой Руссе находился почти на окраине города, близ Коломца. За примыкавшим к нему садом протекала заболоченная Малашка. В примыкавшем к дому писателя тенистом саду находилась


1 Достоевский наделил Смердякова эпилепсией, заставив его испытывать перед припадком то, что испытывал он сам и во многом психологически родственные автору герои прежних его романов — князь Мышкин и Шатов.

2 См.: Якубович И. Д. „Братья Карамазовы“ и следственное дело Д. Н. Ильинского // Достоевский. Материалы и исследования. Л., 1976. Т. 2. С. 128—133.

3 Достоевская Л. Ф. Достоевский в изображении его дочери. С. 76—77.

600

построенная отставным подполковником Гриббе крытая беседка. Подобные же детали мы находим в романе.

В саду Достоевских стояла русская баня. В „Братьях Карамазовых“ около бани, находившейся в саду Федора Павловича, Дмитрий в ночь убийства старика перелез через забор и направился к дому.

Неподалеку от дома Достоевских, за поворотом на Мининскую улицу одноименный переулок, поросший высокой травой, превращался в просвет между заборами огородов. В таком глухом месте, „у плетня, в крапиве и в лопушнике“, компания подгулявших господ „усмотрела <...> спящую Лизавету“. А у мостика, перекинутого через Малашку произошло сражение мальчиков с Илюшей Снегиревым.

Многие события романа связаны с Михайловской и Большой улицами города Скотопригоньевска. На Михайловской улице живет госпожа Хохлакова с дочерью Лизой, „очень просторный и удобный дом на Большой улице“ занимает Катерина Ивановна. В романе Михайловская улица параллельна Большой и отделена от нее „лишь канавкой“. По свидетельству А. Г. Достоевской, канавка эта — речка Малашка.

На Пятницкой улице, где жил знакомый Достоевского священник Румянцев, находится небольшая Владимирская церковь. „Церковь была древняя и довольно бедная, много икон стояло совсем без окладов“, — говорится в „Карамазовых“ „Шагов триста, не более“, отделявших полуразвалившийся домишко на Ильинской улице от этой убогой церквушки, стали в романе, вероятно, последним путем Илюшечки.

Направляясь к больному Илюше Снегиреву, дети „шли по базарной площади, на которой на этот раз стояло много приезжих возов и было много пригнанной птицы. Городские бабы торговали под навесами бубликами, нитками и проч. Такие воскресные съезды наивно называются у нас в городе ярмарками, и таких ярмарок бывает много в году“. Здесь же, вблизи арок гостиного двора, Коля Красоткин только завязал шутливый разговор с одной из торговок, „как вдруг из-под аркады городских лавок выскочил ни с того ни с сего один раздраженный человек, вроде купеческого приказчика, и не наш торговец, а из приезжих, в длиннополом синем кафтане, в фуражке с козырьком, еще молодой, в темно-русых кудрях и с длинным, бледным рябоватым лицом“ и стал кричать на мальчика.

В центре Старой Руссы помещался в 1870-х годах магазин купца второй гильдии Павла Ивановича Плотникова, о котором в романе говорится: „Это был самый главный бакалейный магазин в нашем городе, богатых торговцев, и сам по себе весьма недурной. Было всё, что и в любом магазине в столице, всякая бакалея: вина «разлива братьев Елисеевых“, фрукты, сигары, чай, сахар, кофе и проч. Всегда сидели три приказчика и бегали два рассыльных мальчика“. В магазин Плотникова, как писала А. Г. Достоевская, Федор Михайлович „любил заходить за закусками и сластями“. „В магазине его знали и почитали и, не смущаясь тем, что он покупает полуфунтиками и менее, спешили показать ему, если появлялась какая новинка“.1

В романе мы читаем, что от дома Грушеньки, „жившей в самом бойком месте города, близ Соборной площади“, Дмитрий в ночь убийства отца „обежал большим крюком, чрез переулок, дом Федора Павловича, пробежал Дмитровскую улицу, перебежал потом мостик и прямо попал


1 Гроссман Л. П. Семинарий по Достоевскому. М., Пг., 1922. С. 68; Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 279.

601

в уединенный переулок на задах, пустой и необитаемый, огороженный с одной стороны плетнем соседского огорода, а с другой — крепким высоким забором, обходившим кругом сада Федора Павловича“.

Современный читатель, оказавшийся в Старой Руссе, легко может повторить этот путь Мити Карамазова. От „дома Грушеньки“, находившегося недалеко от площади близ собора, Дмитрий Карамазов, перейдя Соборный мост, мог броситься бежать по набережной Перерытицы, затем, свернув в переулок — возможно Дмитриевский, очутиться на Дмитриевской улице, упомянутой и в романе, и, миновав мостик над Малашкой, оказаться в пустынном Мининском переулке, куда выходил знакомый уже нам забор сада Достоевских. На карте города конец этого пути действительно выглядит „крюком“, оканчивающимся у дома писателя.

Так — на основе поразительно точной фиксации внешнего облика и топографии Старой Руссы — воссоздан в романе в соответствии с обычной манерой Достоевского-художника предельно выразительный, обобщенный облик русского уездного городка 1870-х годов.

Мемуаристами и исследователями романа указан ряд возможных реальных прототипов, душевные свойства или детали биографии которых были творчески преломлены автором при разработке характера и биографии различных персонажей романа. Выше анализировалось предположение Л. Ф. Достоевской о возможном отражении некоторых черт М. А. Достоевского (последних лет жизни) в характере Федора Павловича, — предположение, которое наглядно свидетельствует о том, что Достоевский пользовался при создании каждого из своих персонажей не одним, а множеством прототипов, черты которых служили ему лишь точкой отталкивания при решении его художественных задач. Указывалось выше и на возможность сближения характера Мити с психологическим обликом Ап. Григорьева, и на ту роль, которую сыграла при обдумывании основной сюжетной коллизии романа судьба мнимого отцеубийцы Д. Н. Ильинского. Часть других прототипов, автобиографических штрихов и реальных, жизненных мотивов, творчески преломленных писателем в „Карамазовых“, раскрыты А. Г. Достоевской в ее воспоминаниях и заметках о романе. Так, ряд характерных фразеологических оборотов в речах старца Зосимы, по ее сообщению, восходит к аналогичным словам „старца Амвросия (оптинского подвижника, с которым Достоевский встречался во время своего посещения монастыря летом 1878 г. — Ред.) в беседе с Федором Михайловичем“. Отразились в разговорах баб и жалобах матери, потерявшей сына, в первой книге романа, по свидетельству жены писателя, и собственные переживания мужа и жены Достоевских после смерти сына Алеши, и слышанные писателем реальные разговоры баб в монастыре, и случай с нянькой в семье Достоевских, Прохоровной, которая год не получала писем от сына и спрашивала у писателя, не помянуть ли ей сына за упокой (ср.: наст. т. С. 58). В Зосиме и главном герое романа Алексее Карамазове А. Г. Достоевская отметила автобиографические черты, а в отношении к Алеше Зосимы, который говорит, что видит в нем своего воскресшего брата, — отражение сходного отношения Достоевского к молодому Вл. С. Соловьеву, душевным складом своим напоминавшему ему друга юности И. Н. Шидловского.1 Вдова писателя указала также, что с


1 Гроссман Л. П. Семинарий по Достоевскому. С. 66—69; Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 118.

602

внешности петербургского домохозяина купца И. М. Алонкина, по ее мнению, „нарисован купец Самсонов, покровитель Грушеньки, в «Братьях Карамазовых». Настойчивые просьбы Илюши, обращенные к отцу, подарить ему лошадку навеяны аналогичными просьбами сына Достоевского Феди, с детства пристрастившегося к лошадям.

Позднейшими исследователями были выдвинуты предположения о некоторых других возможных старорусских прототипах отдельных персонажей „Карамазовых“. В Зосиме различными учеными отмечались черты, допускающие сближение с Тихоном Задонским, упомянутым выше оптинским старцем Амвросием (1812—1891), старцем-пустынножителем, сыном смоленского воеводы, Зосимой-Захарием Тобольским (1767—1835), жизнь и деяния которого описаны в его „Житии“ (1860), и рядом других духовных лиц. Указывалось на полемическое, пародийное переосмысление Достоевским в биографии Ракитина ряда деталей биографии Г. З. Елисеева и Г. Е. Благосветлова, на возможное отражение в характере этого „семинариста-нигилиста“ психологических черт М. В. Родевича — сотрудника „Времени“ и воспитателя пасынка Достоевского П. А. Исаева. В Катерине Ивановне можно усмотреть некоторые черты сходства с первой женой писателя — М. Д. Исаевой. Наконец, близкое совпадение фамилий делает вероятным, что одним из прототипов г-жи Хохлаковой могла быть корреспондентка Достоевского, автор воспоминаний о нем писательница Л. X. Симонова-Хохрякова. Вскоре после выхода романа читатели и критика стали проводить параллель между фигурой Великого инквизитора и К. П. Победоносцевым. Такое сопоставление, которое делают также Г. И. Чулков и А. Зегерс, вряд ли входило в намерения Достоевского; тем не менее, если оценивать роман в более широкой исторической перспективе, едва ли его можно признать случайным. Более подробные сведения о прототипах различных персонажей см.: XV, 456—457.

Свои наблюдения и впечатления от русской жизни Достоевский на всем протяжении творческой истории „Братьев Карамазовых“ пополнял чужими рассказами и впечатлениями. Стремясь широко и разносторонне запечатлеть в романе переходную эпоху жизни России 1870-х годов, посвящая отдельные его части описанию монастыря, уездного торгового города, жизни и настроениям гимназистов, судебному следствию и пореформенному суду, романист в процессе писания (что особенно характерно для работы именно над „Карамазовыми“ и отличает процесс работы над этим произведением от процесса создания других романов) настойчиво обращается к знатокам и специалистам, консультируясь с ними по конкретным вопросам, связанным с деталями каждой изображаемой им сферы тогдашнего русского быта. В письме 1878 г. к педагогу В. В. Михайлову романист просил поделиться с ним своими наблюдениями над подрастающим поколением.

При изображении болезненного состояния и галлюцинаций Ивана Карамазова в главе „Черт. Кошмар Ивана Федоровича“ автор, по собственному признанию, учитывал мнения врачей, справлялся с медицинской и психиатрической литературой, а при описании следствия и суда над Митей пользовался указаниями А. А. Штакеншнейдера и А. Ф. Кони.

До нас дошел характерный фрагмент записей Достоевского о процедуре суда:

„Допрошенные остаются. Доследование. После каждого свидетеля председатель предлагает подсудимому вопрос: не имеет ли чего возразить?

По окончании судебных прений подсудимому всегда последнее слово.

603

Местный судебн<ый> следователь.

Протокол полиции передается судебно<му> следовате<лю>.

Должен не видеть родных и знакомых.

Судебный округ, окружной суд.

Окружи<ой> суд.

Дальнейш<ий> ход: копия обвинительн<ого> акта. Список свидетелей. Список членов суда и прокурор. Список присяжных.

От следователя к товар<ищу> прокурора для составления обвинительного акта в судебную палату.

Утверждение в судебной палате (обвинительный конец).

Судеб<ная> палата утверждает и передает в окруж<ной> суд.

Камера судебного следователя. Он, кандидат и судебный письмоводитель.

7-дневный срок для вызова свидетелей.

Клуба, думы городской, в полицейском помещении“ (XV, 338).

Точно так же, как видно из писем к Достоевскому К. П. Победоносцева и Т. И. Филиппова, они сами и другие информаторы из среды духовенства помогали ему при описании подробностей жизни духовенства и церковных обрядов. Так, 24 февраля К. П. Победоносцев сообщает Достоевскому: „Сейчас был у меня о. архимандрит Симеон и привез, для передачи вам, выписанные им из книг подробности монашеского погребенья, о которых он при свидании запамятовал объяснить вам“.1 Выписки эти (из „Большого требника“ и других церковных книг) послужили для изображения ряда деталей в главе I седьмой книги („Тлетворный дуx“), которая появилась в сентябрьской книжке „Русского вестника“ за 1879 г.; Т. И. Филиппов сообщил Достоевскому 13 февраля 1873 г. текст духовного стиха об Алексее человеке божьем (XV, 475). Во всех этих случаях характерно обращение Достоевского за нужным для романа материалом именно к специалистам, указывающее на то значение, которое он придавал точности и убедительности всех деталей, дающих впечатление пластической осязаемости изображаемого.

Достоевский опирался в работе не только на их устные и письменные сообщения, но и на огромный и пестрый круг книжных и фольклорных источников. Пожалуй, ни в одном из других романов Достоевского нет такого количества, как в последнем его романе, прямых ссылок на произведения русской и мировой литературы (в поле зрения автора находятся здесь и „Хождение богородицы по мукам“, а также другие памятники древнерусской письменности и устной народной поэзии, и средневековые западные легенды и мистерии, и вольтеровский „Кандид“ и „Фауст“ Гете, и „Разбойники“ Шиллера, и „Собор Парижской богоматери“ Гюго, и материалы текущей русской газетной и журнальной периодики). Но круг печатных источников „Карамазовых“ не ограничивается указываемыми в самом романе источниками: он значительно шире (источники эти — как названные Достоевским, так и неназванные — раскрываются далее в постраничном реальном комментарии).


1 Литературное наследство. М., 1934, Т. 15. С. 135, 136.

5

Говоря об исторических особенностях своего времени, Достоевский указывал как на одну из главных черт его на пробуждение у самых широких слоев населения сознательного интереса к таким глубоким,

604

коренным вопросам человеческой жизни, которые в другие, менее напряженные, „мирные“ эпохи не вставали с такою силою перед большою массою людей, а служили предметом размышления для немногих.

„Теперь в Европе всё поднялось одновременно, все мировые вопросы разом, а вместе с тем и все мировые противуречия...“ — писал в „Дневнике писателя“ 1877 г. автор „Карамазовых“ (май — июнь, гл. 2, § III). Эта острота „мировых противуречий“, особенно усилившаяся и в России и на Западе к концу XIX в., отражена в романе.

Роман писался в обстановке нараставшего в стране революционного кризиса, в период усиленного развития капитализма в России, накала народнического освободительного движения. В этих условиях автор „Карамазовых“ остро сознавал, что русское общество находится в состоянии брожения, переживает идейный и нравственный кризис огромной силы н напряжения. Отсюда — повышенный интеллектуализм „Карамазовых“, тот мощный философский пафос, которым этот роман превосходит все остальные романы Достоевского. Автор сознавал, что в России не осталось ни одного самого тихого уголка, где бы не кипела скрытая борьба страстей, не ощущалась с большей или меньшей силой острота поставленных жизнью вопросов. Даже в провинциальном монастыре, где на поверхности царят спокойствие и „благообразие“, происходит упорная, хотя и скрытая от внешних глаз, борьба старого и нового; сталкиваются между собой полудикий и невежественный фанатизм отца Ферапонта и ростки иного, более гуманного жизнепонимания, носителями которого являются Зосима и Алексей: суровый угнетающий и обезличивающий формализм и растущее чувство личности. Заурядное на первый взгляд уголовное преступление сплетается воедино с великими проблемами, над которыми веками бились и продолжают биться лучшие умы человечества. А в провинциальном трактире никому не известные русские юноши — почти еще мальчики по возрасту и личному жизненному опыту, — отложив в сторону все свои непосредственные текущие дела и заботы, спорят о „мировых“ вопросах, без основательного решения которых, как они сознают, не может быть решен ни один, даже самый частный и мелкий, вопрос их личной жизни, не говоря уже об остальных, более широких вопросах жизни России и человечества.

Государство, церковь, семья, школа, суд и судебные учреждения, отношения родителей и детей, братьев, воспитателей и воспитуемых, людей, принадлежащих и к одним и тем же, и к разным, порою противоположным общественным кругам, моральный облик и материальное положение помещичьего класса, купечества, нарисованная незабываемыми штрихами, раздирающая душу и сердце картина нищей, голодающей русской деревни — подлинного фундамента возвышающегося над нею здания самодержавной государственности и всей культурной жизни образованного меньшинства, проблемы вины и преступления, страдания взрослых и детей, вопросы прошлого, настоящего и будущего России и человечества — таков перечень лишь одних главных вопросов, исследуемых в последнем, самом широком и всеохватывающем по содержанию из романов Достоевского.

Глубина и емкость поставленных в романе „мировых“ вопросов и острота „мировых противуречий“ побудили автора шире, чем в других его романах, прибегнуть к языку обобщений и реалистических символов.

Одни и те же основные проблемы бытия эпохи выражены в романе как бы на двух различных „уровнях“ — на языке реальной жизни и на языке философского обобщения. Отсюда такие художественно-философские темы, проходящие через весь роман, как темы карамазовского „безудержа“, „идеала мадонны“ и „идеала содомского“ Христа и

605

Великого инквизитора, — темы, освещающие трагедию персонажей первого плана и образующие как бы основные нервные узлы всего содержания „Карамазовых“.

Стремясь раскрыть связь содержания романа с мировыми вопросами, указать читателю на широкий и емкий смысл характеров и переживаний героев, романист еще чаще, чем в других произведениях, вводит образы своих персонажей в широкий литературный и культурно-исторический контекст. Этой цели служат проходящие через весь роман уже с первых его страниц упоминания многочисленных образов и ситуаций из произведений искусства и литературы разных стран и эпох. Они не только насыщают роман воздухом истории, но и позволяют автору указать на живую связь между современной эпохой жизни человечества и его прошлым. На каждом этапе своей истории человечество по-разному решало, по мысли автора, одни и те же главные вопросы. И сегодня его герои в новой обстановке и в новых условиях жизни продолжают те же искания и ту же борьбу. Отсюда возникающие на страницах романа в речи разных его персонажей параллели между братьями Карамазовыми и братьями Моорами (из „Разбойников“ Ф. Шиллера), поэмой о Великом инквизиторе и средневековыми апокрифами и мистериями, Иваном Карамазовым и Фаустом и т. д.

Упоминания литературных произведений и персонажей в романе не нейтральны; произведения и персонажи эти, как правило, группируются вокруг нескольких основных тем: темы отцеубийства и враждующих братьев („Разбойники“ Шиллера), темы человека и земли (почвы) („Жалоба Цереры“ и „Элевзинский праздник“ Шиллера), темы душевного „рыцарства“ (его же „Перчатка“), демонического „бунта“, соблазна и искушения (средневековые мистерии и апокрифы, легенда о Лютере, запустившем в черта чернильницей, „Фауст“ Гете), темы „восстановления погибшего человека“ (Евангелие, „Божественная комедия“ Данте, „Хождение богородицы по мукам“, „Отверженные“ В. Гюго, роман Ж. Санд „Мопра“), темы возможности будущей „гармонии“, проблемы мирового зла и его преодоления (ода „К Радости“ Шиллера, „Кандид“ Вольтера), темы католицизма и инквизиции („Дон Карлос“ Шиллера) и т. д.

Для соблюдения верной исторической перспективы в оценке символического и философско-исторического „слоя“ романа важно учитывать некоторые общие особенности литературной атмосферы второй половины 1870-х годов. К моменту, когда Достоевский работал над „Братьями Карамазовыми“, в развитии русской литературы наметился перелом: после сравнительно длительного периода, когда подавляющее число крупных русских писателей уделяло преимущественное внимание темам и образам современной жизни, стремясь воссоздать ее во всей присущей ей непосредственной конкретности и полноте очертаний, вызывающей у читателя иллюзию максимально возможной достоверности и жизнеподобия, русская реалистическая литература с конца 70-х годов начинает вновь охотно обращаться к „вечным“ темам и образам, подсказанным размышлениями над тою же современностью и внутренне органически связанным с нею, но разрабатываемым в формах легенды, аллегории, притчи, „народных рассказов“ с использованием характерного для этих жанров круга традиционных литературно-поэтических и фольклорных образов и мотивов, которые насыщаются при внешнем лаконизме изложения широким и емким символическим содержанием. Эта общая тенденция времени, которая в 70—80-х годах по-разному проявлялась в творчестве таких несходных между собою творчески и идеологически писателей, как И. С. Тургенев, М. Е. Салтыков-Щедрин, Лев Толстой, В. М. Гаршин,

606

позднее — В. Г. Короленко, получила отчетливое отражение и в „Карамазовых“, где в отличие от предшествующих романов Достоевского „высокие“ поэтические и трагические образы мировой культуры и связанные с ними ассоциации не только образуют символические ориентиры, призванные осветить для читателя всемирно-исторические масштабы и значение рисуемых ситуаций и поднимаемых автором „вековечных“ вопросов, но им отведено также и специальное, обширное место в кульминационных главах романа, представляющих как бы особую философско-символическую „надстройку“ над главами, которые посвящены „текущим“ социально-бытовым и психологическим типам и коллизиям эпохи.

О перекличках между „Карамазовыми“ и предшествующей им русской и мировой литературой см.: XV, 461—468. Наряду с широко разработанной исследователями проблемой литературных реминисценций в „Братьях Карамазовых“ в критической и научной литературе многократно ставился вопрос о философских источниках романа. При этом называлось — с большей или меньшей степенью убедительности — множество имен философов и мыслителей от Платона и Плотина, Канта, Шатобриана до русских современников Достоевского — Н. Ф. Федорова и Вл. С. Соловьева.

Достоевский примыкал к той линии русской философской мысли (восходящей к славянофилам), которая сложилась в борьбе с рационализмом. Стремление судить обо всем с точки зрения отвлеченных требований рассудка она считала общим свойством философской мысли Запада, отразившим получившую здесь свое завершение в буржуазную эпоху тенденцию к утрате целостности бытия, раздроблению внутренних сил общества и отдельного человека. Соответственно писатель полагал, что в противоположность западной философской мысли, определяющей чертой которой для него был культ абстрактного, расчленяющего рассудка, русская мысль должна исходить из идеала цельного человека, у которого различные духовные силы и способности находятся в единстве, а не противостоят друг другу, и у которого поэтому нет вражды между рассудком и интуицией, мыслью и сердцем, теоретическим разумом и нравственным, инстинктивным началом. Такой подход к человеку Достоевский связывал с традицией ранней восточно-христианской мысли, наследие которой, глубоко уходящее, по его мнению, своими корнями в народную „почву“, сохранили Нил Сорский, Тихон Задонский, инок Парфений и ряд других деятелей русской религиозной мысли начиная с древности и до нового времени (см. подробнее: XV, 469—473). Особое значение с точки зрения оценки философской проблематики романа в свете последующего развития науки и философии в XX в. имеют глава „Великий инквизитор“, где Достоевский пророчески предвидит возможность возникновения опасности для человечества тоталитаризма фашистского (или сталинского) типа, критика „эвклидовского ума“ Ивана, страстное утверждение возможности и необходимости для человека иного, „неэвклидовского“ сознания. Тем самым Достоевский непосредственно устами Ивана перекидывает мост к великим физическим открытиям и новым философским идеям XX в.

6

Особый, важный пласт поэтических источников романа составляют памятники древнерусской средневековой литературы и фольклора.

Ни в одном из романов Достоевского мотивы Евангелия, народной

607

легенды, древнерусского изобразительного искусства и литературы не играли такой роли, как в „Карамазовых“.

Три брата Карамазовых (Митя, Иван, Алеша) соотносятся с тремя братьями народной сказки, младший из которых, „странный“ и „глупый“, думающий и делающий вопреки привычному, оказывается в результате и самым удачливым, и самым умным, но в особом, высоком смысле, неуловимом для поверхностного восприятия. Такую же роль, хотя и в другом идейном плане, в житиях иногда играет третий сын, будущий святой и подвижник, чья странность и обособленность от мира привычных понятий поначалу вызывает у окружающих насмешки и укоризны.

Основные мотивы предварительной характеристики Алеши (недетская задумчивость и серьезность, бескорыстие и отсутствие гордыни, исступленное целомудрие и желание уйти в монастырь) соотносятся с обычным описанием героя агиографического рассказа. Однако некоторые моменты повествования об Алеше, восходящие к житийному канону, заставляют предположить возможность различных осложнений на стезе святости для этого героя.

Вслед за общей характеристикой, наделяющей Алешу житийным ореолом, появляется мотив, который связывает его имя с героем жития Алексея человека божия. Этот мотив в дальнейшем повествовании возвращается.

Основными моментами жития Алексея человека божия (как и некоторых других житий, которым оно служило образцом) являются: уход героя от родных в целях подвижничества и спасения и жизнь в родительском доме по возвращении. С тех пор, как святой поселяется в родном доме, и начинается для него тяжелый искус: пребывая в миру, он должен оставаться верен богу. Так же как Алексей человек божий, Алеша Карамазов направляется в мир и тоже к родным. Взаимоотношения этого героя с другими людьми строятся в русле житийных традиций, ибо мир юному подвижнику открывается поначалу лишь искусительной своей стороной. Речь Ивана перед младшим братом (главы „Бунт“ и „Великий инквизитор“), где звучит тема невинно страдающего ребенка, является наиболее важным звеном в той цепи соблазнов и искушений, которая отягощает ум и душу Алеши в первые дни его знакомства с миром. Светлые, доселе ничем не омраченные отношения юного подвижника с миром и богом осложняются под влиянием брата Ивана и затем под влиянием смерти духовного отца Алеши — старца Зосимы. Это осложнение, однако, не изменяет самой сути „ангелической“ природы героя. Оно является лишь временным помрачением ума и сердца еще не установившейся натуры.

Идея неизбирательной, неисключительной любви, любви ко всем как к родным, которую при жизни проповедовал старец, выводит Алешу из мрачного уединения и обособленности, философским выражением которых является в романе система воззрений Ивана. Эта мысль выделена и подчеркнута композиционно: она лежит в основе „Каны Галилейской“ — последней главы в книге, названной именем главного героя. Идея, вполне примиряющая уже искушенного подвижника с миром и богом, связывает Алешу с Алексеем человеком божим, героем не столько жития, сколько духовного стиха, в свое время чрезвычайно популярного и распространенного в многочисленных вариантах. Народная трактовка жития Алексея человека божия, согласно которой святой является выразителем идеи неизбирательной любви, привлекла внимание Достоевского; создавая своего Алешу, писатель явно следовал обмирщенному восприятию житийного текста. Главный герой последнего романа, названный именем популярного святого, должен был, по замыслу

608

автора, представить собой „деятеля“, наделенного авторитетом народного признания (не случайно имя Алексея человека божия впервые звучит на страницах романа в устах верующих баб, т. е. в устах простонародья), „деятеля“, еще „неопределенного“ и „не выяснившегося“, но, по мнению Достоевского, непременно долженствующего явиться в России в „роковую минуту“ ее жизни.

Житийные параллели романа не ограничиваются комплексом мотивов, связанных с Алешей. Помимо старца Зосимы, чье житие органически включается в текст повествования и совершенно отчетливо продиктовано задачами стилизации, здесь следует назвать Грушеньку и Митю. Грушенька, как и Митя, претерпевает в романе метаморфозу, ведущую ее „многогрешную“ душу на путь покаяния и нравственного обновления. По-видимому, судьба и характер Марии Египетской, великой грешницы и „блудницы“, долгим искусом и страданием снискавшей венец святости, имеет некоторое отношение к этой героине Достоевского. Мария Египетская сочувственно упомянута в романе.

Важнейшие эпизоды в судьбе Мити тоже опираются на житийную традицию. Как и жития Алексея человека божия и Марии Египетской, житие Ефрема Сирина — один из ранних агиографических рассказов. Герой его провел молодость среди грехов и заблуждений, „в легкомыслии и нерадении <...> он не старался укрощать страстей своих, ссорился с соседями своими, был завистлив и раздражителен“. Будучи ложно обвиненным в преступлении, Ефрем оказался в темнице, где некоторое время предавался горьким сетованиям на несправедливость судьбы и возведенных на него обвинений. Но однажды во сне Ефрем услышал таинственный голос: „Будь благочестив, и уразумеешь промысел божий. Перебери все свои дела и мысли, и поймешь, что если ты и теперь безвинно наказан, то заслужил наказание прежними поступками“.1 Ефрем стал припоминать свою жизнь и нашел, что действительно был достоин наказания. С этого момента началось его духовное перерождение.

Особый круг источников связан с характером Ивана. Он вскрывается благодаря мотивам, соединяющим поэму „Великий инквизитор“ с эсхатологическими сказаниями — апокрифами и духовными стихами о конце мира и явлении антихриста. Ощущение возможности грядущей мировой катастрофы было свойственно Достоевскому в последний период его жизни, и эсхатологические образы и картины, возникающие в произведениях 60-х годов, в 70-е годы начинают повторяться. В. В. Тимофеева вспоминает о „прорицаниях“, которые ей довелось в 70-е годы услышать из уст писателя: „Они (либералы. — Ред.) и не подозревают, что скоро конец всему... всем ихним «прогрессам“ и болтовне! Им и не чудится, что ведь антихрист-то уж родился и идет! — он произнес это с таким выражением и в голосе и в лице, как будто возвещал мне страшную и великую тайну <...> — Идет к нам антихрист! Идет! И конец миру близко, — ближе, чем думают!“. „Может быть, — кто знает, — продолжает далее В. В. Тимофеева, — может быть, именно в эту ночь ему


1 Избранные жития святых, кратко изложенные по руководству Четии-Миней (январь). М., 1860. С. 222—223.

609

виделся дивный «Сон смешного человека“ или поэма «Великий инквизитор“!»1

Апокрифические сказания и народные стихи о конце мира повествуют о втором пришествии Христа. Согласно этим стихам и сказаниям, оно должно наступить вслед за царством антихриста. Часто грядущее царство антихриста увязывалось с Римским царством. В картине Страшного суда изображается среди прочего ангел, который „показывает Даниилу четыре царства погибельных: первое Вавилонское, второе Мидское, третье Перское, четвертое Римское, еже есть антихристово“.2 Отказ Великого инквизитора от „безумия“ веры в пользу ума соотносится, с одной стороны, со свидетельствами некоторых памятников о необычном уме (или хитрости) антихриста, с другой — со свидетельствами их всех о дьявольском происхождении его силы и обаяния.

В письме Н. А. Любимову от 11 июня 1879 г., отсылая окончание пятой главы книги „Рго и contra“ („Великий инквизитор“), Достоевский поясняет: „В ней закончено то, что «говорят уста гордо и богохульно““ (XXX, кн. I, 68). Упоминание об устах, говорящих „гордо и богохульно“, — цитата из Апокалипсиса (Откровение Иоанна, гл. 13, ст. 5), где, в частности, рассказывается о страшном фантастическом звере: „И дивилась вся земля, следя за зверем, и поклонились дракону, который дал власть зверю, и поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним? И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно <...> И отверз он уста свои для хулы на бога, чтобы хулить имя его, и жилище его, и живущих на небе“ (гл. 13, ст. 3—6).3

Повествование в романе „Братья Карамазовы“ ведется от третьего лица. Функция введенного в роман автора-рассказчика аналогична роли житийного повествователя, общий характер речи которого поучителен и назидателен.


1 Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. М., 1964. Т. 2. С. 170. Ср. сообщение В. И. Ламанского о Достоевском в письме к И. С. Аксакову от 8 октября 1875 г.: „...не знаю, говорил ли он когда с Вами об Апокалипсисе, где он находит ясные намеки на Россию, об антихристе и коммуне“.

2 Буслаев Ф. И. Изображение Страшного суда по русским подлинникам // Буслаев Ф. И. Исторические очерки русской народной словесности и искусства. СПб., 1861. Т. 2. С. 135.

3 Подробнее см.: XV, 474—479. Ср.: Ветловская В. Е. Поэтика романа „Братья Карамазовы“. Л., 1977. С. 168—198.

7

12 декабря 1879 г., отсылая в редакцию цитированное письмо к издателю „Русского вестника“ (которое появилось в декабрьском номере журнала за 1879 г. вместе с восьмой книгой „Карамазовых“), Достоевский писал Н. М. Любимову, что к объяснению причин, не позволивших ему окончить роман в 1879 г., он „хотел было прибавитъ <...> некоторые разъяснения идеи романа для косвенного ответа на

610

некоторые критики, не называя никого“. „Но, размыслив, — прибавлял он далее, — нахожу, что это будет рано, надеясь на то, что по окончании романа Вы уделите мне местечко в «Р<усском> вестнике“ для этих разъяснений и ответов, которые, может быть, я и напишу, если к тому времени не раздумаю“.

Проект выступить по окончании печатания романа с обращенными к читателям разъяснениями и ответом критикам остался неосуществленным (хотя в черновых материалах к „Карамазовым“ есть наброски для такого выступления). И все же ни одному из своих произведений Достоевский не посвятил столько развернутых автокомментариев, как „Братьям Карамазовым“. Уже в период создания романа писателю приходилось не раз в письмах к Любимову и другим корреспондентам, защищаясь от ожидаемых им или высказанных ему упреков, замечаний и возражений этих первых читателей еще не завершенных „Карамазовых“, давать авторскую оценку написанного, разъяснять свои художественные намерения и цели, намечать свое истолкование отдельных эпизодов, образов и общей идейно-философской проблематики. И позднее, до последних дней жизни, Достоевский постоянно продолжал оглядываться на «Карамазовых“ и комментировать их.

Высылая Любимову третью книгу „Карамазовых“ и обращаясь 30 января 1879 г. к редакции с просьбой не дробить эту книгу, так как это нарушило бы „гармонию и пропорцию художественную“ а поместить ее всю в одном (февральском) номере журнала, Достоевский отзывался о ней с похвалой, шутливо заключая: „Вспомните ап<остола> Павла: «Меня не хвалят, так я сам начну хвалиться““ (XXX, кн. 1, 55).

30 апреля 1879 г., еще не кончив и не отправив в редакцию пятой книги „Рго и contra“, Достоевский характеризует ее в письме к Любимову как „кульминационную точку романа“. Ту же оценку в более развернутом виде он повторил в письме от 10 мая 1879 г. — важнейшем автокомментарии к ней: „В том <...> тексте, который я теперь выслал, я изображаю лишь характер одного из главнейших лиц романа, выражающего свои основные убеждения. Эти убеждения есть именно то, что я признаю синтезом современного русского анархизма. Отрицание не бога, а смысла его создания. Весь социализм вышел и начал с отрицания смысла исторической действительности и дошел до программы разрушения и анархизма. Основные анархисты были, во многих случаях, люди искренно убежденные. Мой герой берет тему, по-моему неотразимую: бессмыслицу страдания детей — и выводит из нее абсурд всей исторической действительности. Не знаю, хорошо ли я выполнил, но знаю, что лицо моего героя в высочайшей степени реальное“ (XXX, кн. 1, 63).

К разъяснению смысла глав „Бунт“ и „Великий инквизитор“ Достоевский вернулся 19 мая в письме к К. П. Победоносцеву. Здесь он повторил: „...эта книга в романе у меня кульминационная, называется „Рго и contra“, a смысл книги: богохульство и опровержение богохульства. Богохульство-то вот это закончено и отослано, а опровержение пошлю лишь на июньскую книгу. Богохульство это взял, как сам чувствовал и понимал, сильней, то есть так именно, как происходит оно у нас теперь в нашей России у всего (почти) верхнего слоя, а преимущественно у молодежи, то есть научное и философское опровержение бытия божия уже заброшено, им не занимаются вовсе теперешние деловые социалисты (как занимались во всё прошлое столетие и в первую половину нынешнего). Зато отрицается изо всех сил создание божие, мир божий и смысл его. Вот в этом только современная цивилизация и находит ахинею

611

Таким образом льщу себя надеждою, что даже и в такой отвлеченной теме не изменил реализму. Опровержение сего (не прямое, то есть не от лица к лицу) явится в последнем слове умирающего старца. Меня многие критики укоряли, что я вообще в романах моих беру будто бы не те темы, не реальные и проч. Я, напротив, не знаю ничего реальнее именно этих вот тем...“ (там же, 66).

Оба последние письма — к Любимову и Победоносцеву — имели в виду не только разъяснить замысел Достоевского, но и защитить только что написанную „кульминационную“ книгу романа. Автор предвидел возражения и стремился их предупредить. Как мы увидим далее, тревога Достоевского не была напрасной.

11 июня, после отправки в редакцию окончания главы „Великий инквизитор“, писатель охарактеризовал Ивана как „современного отрицателя, из самых ярых“. Предвидя сопротивление редакции, он убеждал Любимова, что глава „Великий инквизитор“ направлена против народнического социализма и не имеет в виду современные ему русскую церковь и государство: „Нашему русскому, дурацкому (но страшному социализму, потому что в нем молодежь) — указание и, кажется, энергическое: хлебы. Вавилонская башня (то есть будущее царство социализма) и полное порабощение свободы совести — вот к чему приходит отчаянный отрицатель и атеист! Разница в том, что наши социалисты (а они не одна только подпольная нигилятина,— вы знаете это) сознательные иезуиты и лгуны, не признающиеся, что идеал их есть идеал насилия над человеческой совестью и низведения человечества до стадного скота, а мой социалист (Иван Карамазов) человек искренний, который прямо признается, что согласен с взглядом Великого инквизитора на человечество и что Христова вера (будто бы) вознесла человека гораздо выше, чем стоит он на самом деле. Вопрос ставится у стены: «Презираете вы человечество или уважаете, вы, будущие его спасители?“

И всё это будто бы у них во имя любви к человечеству: «Тяжел, дескать, закон Христов и отвлеченен, для слабых людей невыносим“ — и вместо закона Свободы и Просвещения несут им закон цепей и порабощения хлебом.

В следующей книге произойдет смерть старца Зосимы и его предсмертные беседы с друзьями. Это не проповедь, а как бы рассказ, повесть о собственной жизни. Если удастся, то сделаю дело хорошее: заставлю сознаться, что чистый, идеальный христианин — дело не отвлеченное, а образно реальное, возможное, воочию предстоящее, и что христианство есть единственное убежище русской земли ото всех ее зол. Молю бога, чтоб удалось, вещь будет патетическая, только бы достало вдохновения. А главное, тема такая, которая никому из теперешних писателей и поэтов и в голову не приходит, стало быть, совершенно оригинальная. Для нее пишется и весь роман, но только чтоб удалось, вот что теперь тревожит меня!» (XXX, кн. 1, 68)

Для верного понимания писем к Любимову и Победоносцеву и отразившихся в них тактических соображений их следует сопоставить со свидетельством В. Ф. Пуцыковича. Последний рассказывает, что Достоевский, встретив его летом 1879 г. в Берлине, на пути в Эмс, сделал ему „некоторые разъяснения“, касающиеся поэмы „Великий инквизитор“, а затем продиктовал с просьбой напечатать следующее: „Федор Михайлович с этою легендою — о Великом инквизиторе — достиг кульминационного пункта в своей литературной деятельности...“ „На вопрос же мой, — продолжает Пуцыкович, — что значит то, что он поместил именно такую религиозную легенду в роман из русской жизни („Братья

612

Карамазовы“) и почему именно он считает не самый роман, имевший такой успех даже до окончания его, важным, а эту легенду, он объяснил мне вот что. Он тему этой легенды, так сказать, выносил в своей душе почти в течение всей жизни и желал бы именно теперь пустить в ход, так как не знает, удастся ли ему еще что-либо крупное напечатать. Относительно же самого содержания легенды он прямо объяснил, что она — против католичества и папства, и именно самого ужасного периода католичества, то есть инквизиционного его периода, имевшего столь ужасное действие на христианство и все человечество“.1 Пуцыкович ни единым словом не упоминает об антисоциалистической направленности поэмы: для него она — памфлет „против католичества и папства“. Отсюда видно, что в письмах к Любимову и Победоносцеву, с одной стороны, и в разговоре с Пуцыковичем — с другой, Достоевский акцентировал разные стороны своего замысла в соответствии с характером собеседника или корреспондента и целью, которую он каждый раз преследовал.

Автокомментарием к следующей, шестой, книге явилось письмо к Любимову, отправленное вместе с нею (7 (19) августа 1879 г.). Теперь автор — и, видимо, не случайно — называет ее, а не пятую книгу, „кульминационной точкой романа“ (там же, 102). Очевидно, это вызвано не только сознанием, что книга удалась, и значением, которое он ей придавал в момент написания письма, но и тем, что пятая книга была уже напечатана и у Достоевского возобновились опасения того, как примет редакция следующую.

24 августа (6 сентября) Достоевский указывает Победоносцеву, встревоженному „силой и энергией“ „атеистических положений“ Ивана (на которые „ответу <...> пока не оказалось, а <...> надо“), на шестую книгу романа, разъясняя ее значение почти в тех же словах, что и Любимову, но с рядом дополнительных штрихов: „...ответом на всю эту отрицательную сторону я и предположил быть вот этой 6-й книге «Русский инок“, которая появится 31 августа. А потому и трепещу за нее в том смысле: будет ли она достаточным ответом. Тем более что ответ-то ведь не прямой, не на положения, прежде выраженные (в „В<еликом> инквизиторе“ и прежде), по пунктам, а лишь косвенный. Тут представляется нечто прямо противоположное выше выраженному мировоззрению, — но представляется опять-таки не по пунктам, а, так сказать, в художественной картине. Вот это меня и беспокоит, то есть буду ли понятен и достигну ли хоть каплю цели. А тут вдобавок еще обязанности художественности: потребовалось представить фигуру скромную и величественную, между тем жизнь полна комизма и только величественна лишь в внутреннем смысле ее, так что поневоле из-за художественных требований принужден был в биографии моего инока коснуться и самых пошловатых сторон, чтобы не повредить художественному реализму. Затем есть несколько поучений инока, на которые прямо закричат, что они абсурдны, ибо слишком восторженны. Конечно, они абсурдны в обыденном смысле, но в смысле ином, внутреннем, кажется, справедливы. Во всяком случае очень беспокоюсь и очень бы желал Вашего мнения, ибо ценю и уважаю Ваше мнение очень. Писал же с большой любовью“ (XXX, кн. 1, 122).

Характерно, что, высылая в редакцию седьмую книгу романа,


1 Новое время. 1902. 16 янв. № 9292.

613

Достоевский снова пишет Любимову 16 сентября 1879 г. о последней ее главе „Кана Галилейская“, над которой в это время работал, что она „самая существенная во всей книге, а может быть, и в романе“. В этой оценке (как и в приведенных выше аналогичных) сказалось не только действительно большое значение данной главы по авторскому замыслу и страстное увлечение художника ею в момент работы, но и желание заразить в какой-то мере своим энтузиазмом редакцию, внушив ей сознание исторической ответственности и необходимость бережного отношения к высылаемому тексту и его продолжению.

Развернутым автокомментарием к восьмой книге явились и следующие письма к Любимову.

30 декабря 1879 г. Достоевский выступает перед более широкой публикой с объяснением смысла главы „Великий инквизитор“, предпосылая его своему чтению этой главы на литературном утре в Петербурге (XV, 198). Характерно, что „католическому“ мировоззрению Инквизитора писатель противопоставляет во вступительном слове не современное ему, но „древнее апостольское православие“. Инквизитор характеризуется как „атеист“, стремящийся соединить Христову веру с „целями мира сего“. О критике в поэме социализма (что выдвигалось на первое место в письмах к Любимову и Победоносцеву) умалчивается вовсе, как и в сообщении Пуцыковича; суть идей Инквизитора характеризуется как „презрение“ к человечеству под видом „социальной любви к нему“. Сам Иван также назван не „социалистом“, а „страдающим неверием атеистом“.

В 1880 г. Достоевскому уже не пришлось так часто выступать с комментариями к роману, как в предыдущем. Это объясняется, во-первых, тем, что большая часть его была напечатана и общий замысел прояснился, а во-вторых, тем, что значительная часть года ушла у Достоевского на писание и печатание Пушкинской речи и на подготовку ответа ее оппонентам. Лишь три из писем этого года заслуживают особого рассмотрения в ряду других авторских комментариев к роману: к Ю. Ф. Абаза от 15 июня, где в форме советов к своей корреспондентке писатель разъясняет свой творческий метод: особенно важны в этом смысле намерение „сделать из героя кого-нибудь в образе Алексея человека божия или Марии Египетской“, а также указание на видение Германна (из „Пиковой дамы“) как на шедевр „искусства фантастического“ и художественный прообраз галлюцинаций Ивана (XXX, кн. 1, 192).

Второе письмо — к Н. А. Любимову от 10 августа 1880 г. с развернутыми разъяснениями к главе „Черт. Кошмар Ивана Федоровича“ „Долгом считаю <...> Вас уведомить, что я давно уже справлялся с мнением докторов (и не одного). Они утверждают, что не только подобные кошмары, но и галюсинации перед «белой горячкой“ возможны. Мой герой, конечно, видит и галюсинации, но смешивает их с своими кошмарами. Тут не только физическая (болезненная) черта, когда человек начинает временами терять различие между реальным и призрачным (что почти с каждым человеком хоть раз в жизни случалось), но и душевная, совпадающая с характером героя: отрицая реальность призрака, он, когда исчез призрак, стоит за его реальность. Мучимый безверием, он (бессознательно) желает в то же время, чтоб призрак был не фантазия, а нечто в самом деле“ (XXX, кн. 1, 203).

Анализу сцены галлюцинаций Ивана посвящено и третье письмо 1880 г. с комментариями к роману.

10 декабря 1880 г., после окончания „Карамазовых“, Достоевский

614

получил письмо из г. Юрьева-Польского от врача А. Ф. Благонравова. Последний писал: „Из того, что ваш последний роман «Братья Карамазовы“, захватывающий в себя, предрешающий глубину вопросов, в нем поставленных, читается многими в нашей глухой провинции, хотя и под руководством лиц, более способных понимать ваше художественное создание, вы можете заключить, что живущая в провинции молодежь (я разумею чиновников и молодое купеческое поколение, воспитываемое на пустых романах) перестает коснеть в невежестве и мало-помалу умственно развивается — идет вперед.

Едва ли кому-либо, кроме вас, суждено так ярко и так глубоко анализировать душу человека во время различных ее состояний, — изображение же галлюцинации, происшедшей с И. Ф. Карамазовым вследствие сильной душевной напряженности (я пока остановился на этой главе, читая ваш роман понемногу), создано так естественно, так поразительно верно, что, перечитывая несколько раз это место вашего романа, приходишь в восхищение. Об этом обстоятельстве я могу судить поболее других, потому что я медик. Описать форму душевной болезни, известную в науке под именем галлюцинаций, так натурально и вместе так художественно, навряд ли бы сумели наши корифеи психиатрии: Гризингеры, Крафт-Эбинги, Лораны, Сенкеи и т. п., наблюдавшие множество субъектов, страдавших нарушенным психическим строем...“1

Достоевский ответил Благонравову 19 декабря: „Вы верно заключаете, что причину зла я вижу в безверии, но что отрицающий народность отрицает и веру. Именно у нас это так, ибо у нас вся народность основана на христианстве. Слова „крестьянин“, „Русь православная“ — суть коренные наши основы. У нас русский, отрицающий народность (а таких много), есть непременно атеист или равнодушный. Обратно, всякий неверующий или равнодушный решительно не может понять и никогда не поймет ни русского народа, ни русской народности. Самый важный теперь вопрос: как заставить с этим согласиться нашу интеллигенцию? Попробуйте заговорить: или съедят, или сочтут за изменника. Но кому изменника? Им — то есть чему-то носящемуся в воздухе и которому даже имя придумать трудно, потому что они сами не в состоянии придумать, как назвать себя. Или народу изменника? Нет, уж я лучше буду с народом: ибо от него только можно ждать чего-нибудь, а не от интеллигенции русской, народ отрицающей и которая даже не интеллигентна.

Но возрождается и идет новая интеллигенция, та хочет быть с народом. А первый признак неразрывного общения с народом есть уважение и любовь к тому, что народ всею целостию своей любит и уважает более и выше всего, что есть в мире, — то есть своего бога и свою веру.

Это новогрядущая интеллигенция русская, кажется, именно теперь начинает подымать голову. Именно, кажется, теперь она потребовалась к общему делу, и она это начинает и сама сознавать <...> За ту главу «Карамазовых“ (о галлюцинации), которою Вы, врач, так довольны, меня пробовали уже было обозвать ретроградом и изувером, дописавшимся «до чертиков». Они наивно воображают, что все так и воскликнут: «Как? Достоевский про черта стал писать? Ах, какой он пошляк, ах, как он неразвит!» Но, кажется, им не удалось! Вас особенно, как врача, благодарю за сообщение Ваше о верности изображенной мною


1 Литературное наследство. M., 1973. Т. 86, С. 400.

615

психической болезни этого человека. Мнение эксперта меня поддержит, и согласитесь, что этот человек (Ив<ан> Карамазов) при данных обстоятельствах никакой иной галлюсинации не мог видеть, кроме этой. Я эту главу хочу впоследствии, в будущем «Дневнике», разъяснить сам критически» (XXX, кн. 1, 236—237). Своего обещания Достоевскому выполнить не удалось.

Итоговую авторскую оценку „Братьев Карамазовых“ и ряд замечаний, полемически направленных против суждений о романе и речи о Пушкине либеральной и народнической критики, содержит записная тетрадь Достоевского 1880—1881 гг.: „Мерзавцы дразнили меня необразованною и ретроградною верою в бога, — читаем мы здесь. — Этим олухам и не снилось такой силы отрицание бога, какое положено в «Инквизиторе“ и в предшествовавшей главе, которому ответом служит весь роман. Не как дурак же (фанатик) я верую в бога. И эти хотели меня учить и смеялись над моим неразвитием! Да их глупой природе и не снилось такой силы отрицание, которое перешел я. Им ли меня учить!“

И далее: „Черт. (Психологическое и подробное критическое объяснение Ив<ана> Федоровича и явления черта). Ив<ан> Фед<орович> глубок, это не современные атеисты, доказывающие в своем неверии лишь узость своего мировоззрения и тупость тупеньких своих способностей <...> Нигилизм явился у нас потому, что мы все нигилисты. Нас только испугала новая, оригинальная форма его проявления. (Все до единого Федоры Павловичи). <...> Совесть без бога есть ужас, она может заблудиться до самого безнравственного <...> Инквизитор уже тем одним безнравствен, что в сердце его, в совести его могла ужиться идея о необходимости сожигать людей <...> Инквизитор и глава о детях. Ввиду этих глав вы бы могли отнестись ко мне хотя и научно, но не столь высокомерно по части философии, хотя философия и не моя специальность. И в Европе такой силы атеистических выражений нет и не было. Стало быть, не как мальчик же я верую во Христа и его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла, как говорит у меня же, в том же романе, черт“ (XXVII, 48).

В этих авторских самооценках не случайно ударение сделано на „силе“ отрицания, „горниле сомнений“, „силе атеистических выражений“. Они, как сознает Достоевский, составляют тот заряд „Карамазовых“, без которого не было бы и всего романа, ставшего наиболее полным выражением и могучего критического пафоса, свойственного Достоевскому, и его нравственно-религиозной утопии.

8

О предполагаемом содержании не осуществленного автором второго тома „Братьев Карамазовых“ до нас дошло несколько дополняющих друг друга, но и частично расходящихся между собой свидетельств.

В 1916 г. вдова писателя А. Г. Достоевская сообщила критику А. А. Измайлову: „Смерть унесла его (Достоевского. — Ред.) действительно полного замыслов. Он мечтал 1881 год всецело отдать «Дневнику“, а в 1882 засесть за продолжение «Карамазовых“. Над последней страницей первых томов должны были пронестись двадцать лет. Действие переносилось в восьмидесятые годы. Алеша уже являлся не юношей,

616

а зрелым человеком, пережившим сложную душевную драму с Лизой Хохлаковой, Митя возвращался с каторги».1

Об этом же А. Г. Достоевская пишет в своих „Воспоминаниях“ „Издавать «Дневник писателя“ Федор Михайлович предполагал в течение двух лет (1881—1882. — Ред.), а затем мечтал написать вторую часть «Братьев Карамазовых“, где появились бы почти все прежние герои, но уже через двадцать лет, почти в современную эпоху, когда они успели бы многое сделать и многое испытать в своей жизни. Намеченный Федором Михайловичем план будущего романа, по его рассказам и заметкам, был необыкновенно интересен, и истинно жаль, что роману не суждено было осуществиться».2

В своих воспоминаниях А. Г. Достоевская оба раза допустила одну и ту же неточность: время, которое должно было, по замыслу писателя, протечь между действием первого и второго романа об Алексее Карамазове, она определила в двадцать лет, в то время как в предисловии „От автора“ указано: „Первый роман произошел <...> тринадцать лет назад“.

Свидетельства вдовы писателя о плане продолжения „Карамазовых“ дополняются другими.

Вскоре после смерти писателя А. С. Суворин писал: „На продолжение своего «Дневника“ он (Достоевский. — Ред.) смотрел отчасти как на средство <...> завязать узел борьбы по существенным вопросам русской жизни. Все это теперь кончено, кончен и замысел продолжать «Братьев Карамазовых“. Алеша Карамазов должен был <...> явиться героем, из которого он хотел создать тип русского социалиста, не тот ходячий тип, который мы знаем и который вырос вполне на европейской почве».3

Более подробно Суворин изложил замысел Достоевского в своем дневнике. Он вспоминает здесь о встрече и беседе с писателем в день покушения Млодецкого на графа Лорис-Меликова 20 февраля 1880 г. Достоевский, еще не знавший в тот момент о покушении, но взволнованный другими террористическими актами народовольцев и процессами над ними, сказал тогда, что „напишет роман, где героем будет Алеша Карамазов. Он хотел его провести через монастырь и сделать революционером. Он совершил бы политическое преступление. Его бы казнили. Он искал бы правду, и в этих поисках, естественно, стал бы революционером...“4

Сообщенные Сувориным со ссылкой на рассказ Достоевского сведения корректирует и дополняет в свою очередь появившаяся при жизни писателя газетная заметка. Здесь говорилось: „...из кое-каких слухов о дальнейшем содержании романа, слухов, распространившихся в


1 Гроссман Л. П. Жизнь и труды Ф. М. Достоевского М. Л. 1935. С. 332.

2 Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 370, 371.

3 Незнакомец [А. С. Суворин]. Недельные очерки и картинки. О покойном // Новое время. 1881, 1 февр. № 1771.

4 Суворин А. С. Дневник. М., Пг, 1923. С. 16. Сомнения в точности прочтения и воспроизведения отдельных мест дневника, в том числе данной записи Суворина, в печатном издании высказаны в работе Роскина Н. Об одной старой публикации // Вопр. лит. 1968. № 6. С. 250—253. Заслуживают критической оценки соображения Л. П. Гроссмана о Д. В. Каракозове как возможном прототипе Алеши Карамазова — революционера, — соображения, опирающиеся на созвучие их фамилий и на интерес Достоевского к личности и преступлению Каракозова (см. XI, 74, 103, 108, 279; XII, 335).

617

петербургских литературных кружках, я могу сказать <...> что Алексей делается со временем сельским учителем и под влиянием каких-то особых психических процессов, совершающихся в его душе, он доходит даже до идеи о цареубийстве...“1

Однако в цитированной заметке в связи с рассказом о повороте в судьбе Алексея говорится лишь о том, что он доходит до „идеи о цареубийстве“, а не о том, что он на практике совершает террористический акт. Возможно, что формулировка эта вызвана неполной осведомленностью автора заметки или цензурными соображениями. Но вероятнее всего, судя по намекам и указаниям в самом романе, казнь Алексея была лишь одним из нескольких вариантов развязки, которые в разное время мелькали в голове автора при обдумывании второго тома дилогии.

В пользу того, что Достоевский, не только начиная, но и заканчивая работу над „Карамазовыми“, склонялся к иному завершению судьбы Алексея после постигших его сомнений и „идеи о цареубийстве“, говорят свидетельства других мемуаристов.

Педагог и писатель А. М. Сливицкий (1850—1913), присутствовавший в 1880 г.на пушкинских торжествах в Москве, передает беседу Достоевского с молодежью: „Помолчав, он прибавил: «Напишу еще „Детей“ и умру“. Роман «Дети», по замыслу Достоевского, составил бы продолжение «Братьев Карамазовых». В нем должны были выступить главными героями дети предыдущего романа...»2

Наконец, немецкая исследовательница Н. Гофман в 1898 г. записала со слов А. Г. Достоевской (или других близких писателю людей): „Алеша должен был, таков был план писателя, по завещанию старца Зосимы идти в мир, принять на себя его страдание и его вину. Он женится на Лизе, потом покидает ее ради прекрасной грешницы Грушеньки, которая пробуждает в нем карамазовщину, и после бурного периода заблуждений н отрицаний, оставшись бездетным, облагороженный, возвращается опять в монастырь; он окружает там себя толпой детей, которых он до самой смерти любит и учит и руководит ими“ (XV, 486).

Одна из деталей процесса над Митей представляет нарушение процессуальных правил, аналогичное допущенному в деле Е. П. Корниловой, о пересмотре которого в 1876 г. хлопотал Достоевский. Согласно 693 статье Устава уголовного судопроизводства 1864 г., врачи Герценштубе и Варвинский не могли быть опрошены одновременно и в качестве свидетелей, и в качестве экспертов (см.: кн. XII, гл. III). Это юридическое нарушение могло быть допущено писателем сознательно, чтобы во втором томе „Карамазовых“ оно послужило поводом для кассации и пересмотра дела Мити (см.: XV, 486—487).


1 Новороссийский телеграф. 1880. 26 мая. № 1578. „Журнальные заметки“, подпись Z.

2 Достоевский в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 355.

9

„Роман читают всюду, пишут мне письма, читает молодежь, читают в высшем обществе, в литературе ругают или хвалят, и никогда еще, по произведенному кругом впечатлению, я не имел такого успеха“, — писал 8 декабря 1879 г. автор о приеме „Карамазовых“ читающей публикой и критикой (XXX, кн. 1, 132).

По свидетельству А. Г. Достоевской, ее муж „особенно ценил в

618

«Карамазовых“ Великого инквизитора, смерть Зосимы, сцену Дмитрия и Адеши (рассказ о том, как Катерина Ивановна к нему приходила), суд, две речи, исповедь Зосимы, похороны Илюшечки, беседу с бабами, три беседы Ивана со Смердяковым, Черта» (XV, 487).

И все же до самого окончания печатания романа Достоевский продолжал тревожиться о его успехе: „Каждый раз, когда я напишу что-нибудь и пущу в печать, — делился он своей тревогой за судьбу романа 16 августа 1980 г. с К. П. Победоносцевым, — я как в лихорадке. Не то чтоб я не верил в то, что сам же написал, но всегда мучит меня вопрос: как это примут, захотят ли понять суть дела и не вышло бы скорее дурного, чем хорошего, тем, что я опубликовал мои заветные убеждения? Тем более что всегда принужден высказывать иные идеи лишь в основной мысли, всегда весьма нуждающейся в большом развитии и доказательности“ (XXX, кн. 1, 209).

Уже до завершения публикации в „Русском вестнике“ „Братья Карамазовы“ породили огромную критическую литературу. За один 1879 г. о романе появилось свыше 30 откликов в столичной печати и еще больше — в провинциальной. И хотя в последние месяцы печатания Достоевский неоднократно заявлял, что „буквально вся литература“ к нему „враждебна“, что его „любит до увлечения только вся читающая Россия“ (письмо П. Е. Гусевой от 15 октября 1880 г. — XXX, кн. 1, 218),1 заявления эти следует считать данью минутным настроениям, естественным в положении столь впечатлительного художника. В целом освещение его романа современниками отличалось пестрым многообразием как отрицательных, так и положительных идейно-эстетических оценок. Иначе и быть не могло: сложная философская проблематика „Братьев Карамазовых“, представлявшая собою синтез идей всего предшествующего творчества писателя, не укладывалась в традиционные русла основных направлений общественно-политической и философской мысли той эпохи. Злободневному звучанию и восприятию романа в значительной степени способствовала и крайне тревожная политическая ситуация складывавшаяся в России накануне и после событий, завершившихся убийством Александра II.2

Первые отзывы о „Братьях Карамазовых“, появившиеся в начале 1879 г., носят по необходимости предварительный, эскизный характер. Газетные рецензенты и обозреватели ограничиваются беглыми замечаниями по поводу пока немногих опубликованных глав, особенно подчеркивая яркий реализм в изображении карамазовского семейства, встречи его членов в монастыре, „исповеди горячего сердца“, встречи Катерины Ивановны с Грушенькой и т. п., но высказывая при этом иногда уже достаточно точные прогнозы о дальнейшем развитии сюжета романа. Так, например, восхищаясь „исповедью горячего сердца“, автор анонимного обозрения „Русская литература“, помещенного в газете „Сын отечества“ заканчивает ее разбор следующим резюме: „...автор не оставляет в порочных Карамазовых ни одной складочки, которой не коснулся своим психологическим анализом. Что автор разовьет далее и создаст на


1 Еще раньше, 16 августа, Достоевский писал К. П Победоносцеву: „...вот теперь кончаю «Карамазовых“. Эта последняя часть, сам вижу и чувствую, столь оригинальна и не похожа на то, как другие пишут, что решительно не жду одобрения от нашей критики. Публика, читатели — другое дело: они всегда меня поддерживали“ (XXX, кн. 1, 209).

2 Полную сводку критических отзывов о романе 1879—1881 г. см. XV, 487—513.

619

подготовленной им почве — неизвестно, но из нескольких обстоятельств можно вывести заключение, что он готовит для читателей ужасную драму, в которой одну из главных ролей придется играть Грушеньке».1 Рецензент же газеты „Современность“ проницательно указывал на Зосиму, который, „по-видимому, должен изобразить «положительное“ лицо произведения и в речи которого <...> автор вкладывает весьма многое из высказанного уже им в «Дневнике писателя“».2

Приблизительно с этого же момента в объективно-беспристрастное, по преимуществу благожелательное обсуждение романа вторгается полемика. Тон откликов заметно меняется, переходя временами в крайне раздражительный. Авторы многих газетных статей и рецензий („Голос“, „Молва“ и т. д.) предъявляют Достоевскому обвинение в мистицизме. Но несмотря на враждебную интерпретацию „мистицизма“ Достоевского, почти во всех статьях, посвященных роману, не ставились под сомнение высокие достоинства „Братьев Карамазовых“ как художественного произведения. Так, например, критик „Недели“ выражал уверенность, что „Братья Карамазовы“ будут „одним из лучших романов г-на Достоевского <...> по обилию живых, реалистических черт всякого рода...“3 „Литературная летопись“ „Голоса“ отмечала, что талант Достоевского не только „велик“, но и „очень своеобразен“, так как он рисует жизнь „экстренную, чрезвычайную, изумительную“, не похожую на будничную жизнь „дюжинных <...> Иванов Иванычей и Петров Петровичей, которых мы можем видеть на каждом шагу“.4

Указывая на необычность сюжета романа, на исключительность его героев, обозреватель „Голоса“ подчеркивает безошибочное художническое чутье Достоевского, помогающее ему успешно решать самые трудные психологические и композиционные задачи: „Несмотря на всю чудовищность и дикость положений, в которые ставятся его действующие лица, несмотря на несообразность их действий и мыслей, они являются живыми людьми. Хотя читателю иногда приходится <...> чувствовать себя в обстановке дома сумасшедших, но никогда в обстановке кабинета восковых фигур <...> в романах г-на Достоевского нет фальши...“5 Критик находит, что „верх искусства и верх вдохновения“ представляет собою образ Дмитрия —„соединение необузданной чувственности и честной натуры, потребности в нравственной грязи и потребности в анализе собственной души, задорной неуживчивости и нежной, любящей натуры, мнительного самолюбия и совершенно искреннего самобичевания — характер новый в русской литературе, равно далекий от «лишнего человека“, столь часто изображаемого с виртуозным совершенством, и от «новых людей“, почти всегда рисуемых с наивным неуменьем вывесочного живописца <...> Среди обилия фигур, равно хороших и на первом, и на втором, и на третьем планах, выдается настоящим королем, как chef doeuvre, — Дмитрий Федорович Карамазов...»6

Восторженны суждения некоторых оппонентов Достоевского о языке и пластичности образов его романа. С этой точки зрения в „Братьях Карамазовых“, по определению критика „Голоса“, „хороша не эта или та глава, не это или то лицо, не этот или тот разряд лиц — нет, каждая


1 Сын отечества. 1879. 28 марта. № 72.

2 Современность. 1879. 1 марта. № 25.

3 Неделя. 1879. 29 апр. № 5. Стб. 163.

4 Голос. 1879. 30 мая. № 148.

5 Там же. 7 июня. № 156.

6 Там же. 30 мая. № 148.

620

страница хороша <...> Пишет ли он любовное письмо молодом, неопытной девушки — у него девический слог и девические мысли. Заставляет ли он всего в двух строчках, жену лакея, степенную и умную женщину, отвечать тоном почтительного несогласия с своим мужем, у которого она в строжайшем подчинении, — у него простонародные слова и простонародные русские нравы, не те, которые можно списать у Решетникова или Слепцова, а прямо подслушанные у жизни. Изображает ли он монахов <...> он не путается, не сбивается во множестве толпящихся фигур, а каждой из них дает вполне отчетливые, жизненные, бойко и правильно нарисованные контуры, так что Зосима не похож на Паисия, Паисий не смахивает на Ферапонта, никто из них не напоминает собою отца игумена, а между тем и Паисий, и Зосима, и Ферапонт, и отец игумен — полны жизни, возбуждают и приковывают к себе воображение читателя <...> Та же тщательная отделка и та же неослабевающая сила кисти видны <...> в описаниях <...> разговорах; даже более всего мастерства именно в разговорах, исключая двух-трех мест, где разговоры <...> превращаются в диссертации, а действующие лица — в воплощения самого автора“.1

Особого внимания среди откликов 1879 г. на „Карамазовых“ заслуживает вызванный появлением восьмой книги романа полемический ответ Щедрина Достоевскому.

В ноябрьской и декабрьской книжках „Отечественных записок“ за 1879 г. Щедрин помещает свои заметки „Первое октября“ и „Первое ноября.Первое декабря“ (из цикла „Круглый год“), в которых он отозвался на письмо к нему г-жи Хохлаковой (см.: наст. том.). Возможно, что в одной из фраз этого письма сатирик усмотрел иронию по поводу закрытия „Современника“ и намек на то, что идеи этого журнала развиваются в „Отечественных записках“. В самом деле, если „Современник“ был закрыт после покушения Каракозова, то в 1879 г., когда произошло новое покушение на жизнь Александра II, Щедрин вполне мог опасаться всякого рода литературных и политических намеков, грозивших тою же участью или по крайней мере цензурными гонениями и его журналу. Но щедринская полемика захватывала и более широкий круг общественных и литературных вопросов.

Оценивая образ Хохлаковой как неудачную вариацию типов гоголевских дам — „просто приятной“ и „приятной во всех отношениях“, Щедрин пишет: „...писатель поступит несогласно с истиной и совершенно бестактно, если в уста Хохлаковой вложит «страшные слова“ <...> незамоскворецкого пошиба. Таковы, например: «прозелит“, «преуспеяние», «Современник» и другие. Перед этими словами Хохлакова может только трепетать, но произносить их отчетливо, безошибочно и притом самостоятельно она не в силах. Она наверное перепутает смешает «прозелита», с «протодиаконом», «преуспеяние» с «успением», «Современник» с «Временем» или «Эпохой»». Упоминание в одном контексте „Современнике“, „Времени“ и „Эпохе“ воскрешало в памяти читателя полемику между Щедриным и Достоевским 1863—1864 гг. Словечками же „протодиакон“ и „успение“ Щедрин метил в „теперешнего“ Достоевского: речь шла уже не столько об образе Хохлаковой, сколько об идейной специфике романа в целом, обусловленной проповедями старца Зосимы и подвергавшейся как до, так и после опубликования заметок Щедрина ожесточенному обстрелу в ряде органов либеральной и демократической печати. В полемических заметках Щедрина образ Иудушки


1 Голос. 1879. 30 мая. № 148.

621

из „Господ Головлевых“) как бы незримо сопутствует образу Федора Карамазова. Назвав Достоевского в своих заметках одним из „наиболее чутких последователей Гоголя“, Щедрин, возможно, желал намекнуть на использование в „Братьях Карамазовых“ и своей, щедринской традиции.1

Достоевский намеревался ответить Щедрину, но не осуществил этого намерения.

Интересна запись в дневнике В. Н. Третьяковой (жены основателя Третьяковской галереи) от 5 ноября 1879 г. о чтении ею вместе с мужем первых трех книг „Карамазовых“, которые „послужили мотивом“ для их „долгих бесед“ и духовно сблизили их. Через полгода, в июне 1880 г., В. Н. Третьякова снова записала в дневнике: „Это время я читала вещих «Братьев Карамазовых“ Достоевского и наслаждалась психическим анализом вместе с Пашей, чувствуя, как в душе все перебирается и укладывается как бы по уголкам все хорошее и мелкое. Благодаря «Братьям Карамазовым“ можно переработаться и стать лучше».2

Отклики на роман, относящиеся к 1880 г., были не столь многочисленны, как отклики 1879 г. Это можно объяснить желанием отложить обсуждение романа до тех пор, пока не будет закончена его публикация.

В начале августа 1880 г. К. П. Победоносцев — по-видимому, намеренно — прислал Достоевскому отзыв К. Н. Леонтьева о Пушкинской речи и „Карамазовых“, что вызвало ответную реплику писателя в письме Победоносцеву от 16 августа 1880 г.: „Благодарю за присылку «Варшавского дневника“; Леонтьев в конце концов немного еретик — заметили Вы это? Впрочем, об этом поговорю с Вами лично, когда в конце сентября перееду в Петербург, в его суждениях есть много любопытного“ (XXX, кн. 1, 210).

Статьи К. Н. Леонтьева „О всемирной любви“ (1879—1880) имеют для понимания и оценки „Карамазовых“ принципиальное значение. Отражая и свое собственное мнение строгого ревнителя православия, и взгляды консервативно настроенных церковных кругов, автор подверг в них роман и Пушкинскую речь суровой критике за отступление от ортодоксальной церковной догмы и „слишком розовый оттенок, вносимый в христианство этою речью“. В страстной, восторженной проповеди Достоевским всечеловеческого братства, примирения и единения народов в некой всеобщей гармонии Леонтьев увидел опасные признаки тайной верности Достоевского демократическому гуманизму европейского типа, противоречащему аскетическим основам православия и религии вообще. „Все эти надежды на земную любовь и на мир земной, — писал Леонтьев, — можно найти и в песнях Беранже, и еще больше у Ж. Занд, и у многих других <...> Гуманность <...> может вести к тому сухому и самоуверенному утилитаризму, к тому эпидемическому умопомешательству нашего времени, которое можно психиатрически назвать mania democratica progressiva. Все дело в том, что мы претендуем сами по себе, без помощи божией, быть или очень добрыми, или, что еще ошибочнее, быть полезными <...> Горе, страдание, разорение, обиду христианство зовет даже иногда посещением божиим. А гуманность простая хочет стереть с лица земли эти полезные нам обиды, разорения и горести...“


1 См.: Отеч. зап. 1879. № 12, С. 229, 230. Ср.: Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. М., 1972. Т. 13. С. 776—778.

2 Литературное наследство. Т. 86. С. 124—127. См. там же: С. 136, 441, 478, 479, 490—492 и др.

622

По учению церкви, мир „лежит во грехе“, доказывал Леонтьев, и спасение его на земле невозможно. Блаженство возможно лишь за гробом, в потустороннем мире. Достоевский же, разделяя веру демократов и социалистов, хочет преобразовать мир, стремится к раю не на небе, а на земле.

В тесной связи с этими упреками Достоевскому за стойкость его демократических и социалистических убеждений находятся критические высказывания Леонтьева о „Братьях Карамазовых“.

По его мнению, сильные страницы романа предопределило ощущение „нестерпимого трагизма жизни“, гармонирующее с учением церкви о том, что земной мир проклят и „лежит во грехе“. Все „горячее, самоотверженное и нравственно привлекательное“ в поступках и настроениях героев Достоевского осталось бы под спудом, если бы не было „буднично-трагических“ условий жизни, избранных автором в качестве главного сюжетного основания для своего романа. Развивая свою мысль, Леонтьев продолжает: „Мы найдем это в доме бедного капитана, в истории несчастного Ильюши и его любимой собаки, мы найдем это в самой завязке драмы: читатель знает, что Дмитрий Карамазов не виновен в убийстве отца и пострадает напрасно. И вот уже одно появление следователей и первые допросы производят нечто подобное; они дают тотчас действующим лицам случайно обнаружить побуждения высшего нравственного порядка; так, наприм<ер>, лукавая, разгульная и даже нередко жестокая Груша только при допросе в первый раз чувствует, что она этого Дмитрия истинно любит и готова разделить его горе и предстоящие, вероятно, ему карательные невзгоды. Горести, обиды, буря страстей, преступления, ревность, зависть, угнетения, ошибки, с одной стороны, а с другой — неожиданные утешения, доброта, прощение, отдых сердца, порывы и подвиги самоотвержения, простота и веселость сердца! Вот жизнь, вот единственно возможная на этой земле и под этим небом гармония. Гармонический закон вознаграждения — и больше ничего. Поэтическое, живое согласование светлых цветов с темными — и больше ничего. В высшей степени цельная полутрагическая, полуясная опера, в которой грозные и печальные звуки чередуются с нежными и трогательными, — и больше ничего!“.

В „Братьях Карамазовых“ Леонтьев обнаружил и серьезные уклонения Достоевского от „церковного пути“.

„В романе <...> — писал Леонтьев, — весьма значительную роль играют православные монахи; автор относится к ним с любовью и глубоким уважением <...> Старцу Зосиме присвоен даже мистический дар «прозорливости“ <...> Правда, и в «Братьях Карамазовых“ Монахи говорят не совсем то, или, точнее выражаясь, совсем не то, что в действительности говорят очень хорошие монахи и у нас, и на Афонской горе <...> Правда, и тут как-то мало говорится о богослужении, о монастырских послушаниях, ни одной церковной службы, ни одного молебна... Отшельник и строгий постник Ферапонт, мало до людей касающийся, почему-то изображен неблагоприятно и насмешливо... От тела скончавшегося старца Зосимы для чего-то исходит тлетворный дух <...> было бы гораздо лучше сочетать более сильное мистическое чувство с большею точностью реального изображения: это было бы правдивее и полезнее, тогда как у г-на Достоевского и в этом романе собственно мистические чувства все-таки выражены слабо, а чувства гуманитарной идеализации даже в речах иноков выражаются весьма пламенно и пространно». Наконец, резчайшим выпадом против концепции романа можно считать и следующий ядовитый пассаж из статьи Леонтьева: „Братство по возможности и гуманность действительно рекомендуются

623

св. писанием Нового завета для загробного спасения личной души, но в св. писании нигде не сказано, что люди дойдут посредством этой гуманности до мира и благоденствия. Христос нам этого не обещал... Это неправда...“1

Если Победоносцеву внушали опасения богоборческие мотивы романа, то Леонтьев пошел дальше: руководствуясь учением официального православия, он отыскал „изъяны“ и в положительной программе Достоевского, вложенной в уста Зосимы. Эти „изъяны“ — стремящийся к переустройству действительности гуманизм, тяготение к которому столь явственно обнаружилось в речи Достоевского о Пушкине; недостаточная близость ищущей мысли писателя (как по существу, так и по форме) к православно-церковной ортодоксии.

Из других суждений о романе, появившихся в 1880 г., наиболее значительны „Литературные очерки“ Буренина, печатавшиеся в „Новом времени“,2 и статья И. Павлова в славянофильской газете „Русь“, издававшейся И. С. Аксаковым.3

Среди последующих печатных откликов на роман преобладают журнальные статьи итогового характера, в которых спор с автором „Братьев Карамазовых“ нередко перерастает в бурную полемику между его сторонниками и противниками. Несмотря на односторонность и неполноту многих оценок, диктуемых направлением того или иного журнала, многое из сказанного о романе в критике начала 1880-х годов не утратило важного значения для процесса последующего фундаментального историко-литературного и теоретического исследования творчества Достоевского.

Анализ противоречивости идей Достоевского при общей демократической интерпретации двойственности его творчества содержат и „Записки современника“ Н. К. Михайловского. 2 февраля 1881 г. в собрании Юридического общества с речью о Достоевском выступил А. Ф. Кони, выдвинувший тезис о том, что „правда и милость“, лежащая в основе отношения Достоевского к преступлению и наказанию, вполне гармонирует с целями реформированного суда, помогает практическому и научному совершенствованию принципов юриспруденции.4 Значительная часть „Записок современника“ посвящена полемике с этой речью. „Я не могу согласиться, — писал Михайловский, — чтоб связь творчества Достоевского с юриспруденцией была исчерпана речью г-на Кони. Не буду распространяться о той даже не особенно тонкой насмешке, которою Достоевский облил «новый, реформированный суд“ <...> в «Братьях Карамазовых“. Напомню только заветную, излюбленную мысль покойного о необходимости страдания, в силу которой он строго порицал суд присяжных за наклонность к оправдательным приговорам и требовал «строгих наказаний, острога и каторги». А юридическая идея, лежащая в основании «Братьев Карамазовых», та идея, что преступная мысль должна быть так же наказываема, как и преступное деяние? Нет, если бы я обладал красноречием г-на Кони, я сказал бы, может быть, о Достоевском: вот человек, в увлекательной форме вливавший в


1 Леонтьев К. Н. Собр. соч. М., 1912. Т. 7, С. 199—203.

2 Новое время. 1880. 7 нояб. № 1687.

3 Русь. 1880. 29 нояб. № 3.

4 В 1881 г. речь А. Ф. Кони под названием „Достоевский как криминалист“ была напечатана дважды (Неделя. 1881. № 6. С. 208—218; Журнал гражданского и уголовного права. 1881. Март — апрель. Кн. 2. С. 10—27).

624

юридическое сознание общества самые извращенные понятия. Конечно, я сказал бы не правду, а только половину правды, но и г-н Кони тоже говорит половину правды, а не всю правду“.

Следует выделить обобщающие суждения Михайловского об эволюции Достоевского-психолога: „...Достоевский со времен Добролюбова, — отмечал он, — значительно вырос как изобразитель внутренней, душевной драмы. «Преступление и наказание“ (высший момент развития творческой силы Достоевского) по сложности мотивов и тонкости их разработки неизмеримо выше всего, что имел под руками Добролюбов. Да и в <...> «Идиоте“, «Бесах», «Братьях Карамазовых» есть страницы такого огромного достоинства, что о «слабости художественного чутья» тут, конечно, не может быть и речи».1

Вслед за статьей Михайловского появилась статья М. А. Антоновича „Мистико-аскетический роман“. В полемическом истолковании Антоновича религиозно-философская проповедь Достоевского приобрела зловещий оттенок антигуманного клерикализма, направленного на подавление свободы человеческого духа. Антонович не заметил своеобразия воззрений Достоевского на западную и восточную церковь, на католицизм и православие; он поставил открыто тенденциозно знак равенства между убеждениями Достоевского и Великого инквизитора: „...Инквизитор уверен, что человечество, жестоко разочаровавшись в своих силах, своих надеждах и мечтах, придет к ним, т. е. к представителям высшего авторитета на земле, и сложит к ногам их свой гордый ум и свою буйную волю. Это так и должно быть, это и есть единственный исход, и по мнению наших старцев в романе, и самого автора его“.2

Последним откликом на роман в 1881 г., свидетельствующим о разногласиях в демократической критике при оценке творчества и личности писателя, была статья Л. Алексеева (Л. А. Паночини) в журнале „Русское богатство“.

„Общественно-политические идеалы Достоевского в основаниях своих, — вернее, те субъективные, основанные на нравственных требованиях автора положения, из которых он выводит свое мировоззрение, — так высоки и человечны, — отмечал автор статьи, — и в то же время выводимое из них нравственно-политическое учение так элементарно нелогично в своем построении, так несовместимо с умственными привычками интеллигентного меньшинства, что ожидать вреда от проповеди Достоевского невозможно: он — не опасный противник прогресса, он даже — не противник <...> Достоевский не найдет <...> последователей своему учению. Но своим искренним, честным, глубоко правдивым отношением ко всему, о чем он берется судить, он поучает читателя, как надо приступать к суждению о делах людских <...> Достоевский будит чувство и будит мысль. Вся непостижимая галиматья, в которую он веровал, вся его проповедь исчезает при этом <...> читатель не замечает ее, потому что все заступает, все покрывает собой — страстная любовь автора к людям, его глубокое „проникновение“ в страждущие души... Несмотря на все усилия, какие он делал для того, чтобы стать поборником мрака, — он является светочем...“3

В 1883 г. Л. Н. Толстой говорил Г. А. Русанову, что „не мог


1 Михайловский H. К. Полн. собр. соч. СПб., 1908. Т. 5. С. 249, 258—259, 413, 417—418, 428—429.

2 Новое обозрение. 1881. № 3. С. 197, 198, 218, 222, 239 и др.

3 Рус. богатство. 1881. № 11. С. 2.

625

дочитать“ „Карамазовых“.1 В последующие годы отношение его к роману меняется. 2—5 ноября 1892 г. Толстой перечитывает „Карамазовых“ и пишет жене: „Очень мне нравится“.2 Особенно сочувственно выделял Толстой начиная с середины 1880-х годов в романе образ Зосимы и его поучения, созвучные нравственным идеалам позднего Толстого. Рассказ Зосимы о поединке (ч. II, кн. VI, гл. II) он в 1905 г. читал вслух. „То место, где офицер дает пощечину денщику, Л<ев> Н<иколаевич> прочел внятно, — записал об этом чтении мемуарист, — а читая то, где он раскаивается в том, что сделал, рыдал и глотал слезы“.3 „Братья Карамазовы“ были одной из последних книг, читаемых Толстым.4

В 1885 г. Толстой ставит в один ряд (по силе реалистического воплощения) образы Федора Карамазова и Ивана Грозного в знаменитой картине И. Е. Репина. В 1886 г. он писал с негодованием о тогдашней царской цензуре: „Все запрещают <...> Старца Зосиму и того запретили“.5 Толстой имел в данном случае в виду не пропущенную цензурой переработку для издательства „Посредник“ главы из романа Достоевского под заглавием „Старец Зосима“.

Эмоциональны и глубоки суждения о романе „Братья Карамазовы“ художника И. Н. Крамского. 14 февраля 1881 г. он писал П. М. Третьякову: „Я не знал какую роль Достоевский играл в Вашем духовном мире, хотя покойный играл роль огромную в жизни каждого (я думаю), для кого жизнь есть глубокая трагедия, а не праздник. После «Карамазовых“ (и во время чтения) несколько раз я с ужасом оглядывался кругом и удивлялся, что все идет по-старому, а что мир не перевернулся на сваей оси. Казалось: как после семейного совета Карамазовых у старца Зосимы, после «Великого инквизитора“ есть люди, обирающие ближнего, есть политика, открыто исповедующая лицемерие, есть архиереи, спокойно полагающие, что дело Христа своим чередом, а практика жизни своим: словом, это нечто до такой степени пророческое, огненное, апокалипсическое, что казалось невозможным оставаться на том месте, где мы были вчера, носить те чувства, которыми мы питались, думать о чем-нибудь, кроме страшного дня судного. Этим я только хочу сказать, что и Вы и я, вероятно, не одиноки. Что есть много душ и сердец, находящихся в мятеже <...> Достоевский действительно был нашею общественною совестью!».6 Прочность, долговременность такого отношения И. Н. Крамского к роману Достоевского подтверждается его письмом к А. С. Суворину от 21 января 1885 г.: „...когда я читал «Карамазовых“ то были моменты, когда казалось: «Ну, если и после этого мир не перевернется на оси туда, куда желает художник, то умирай человеческое сердце!“»7 Восторженно отнесся к „Братьям Карамазовым“ и великий


1 Гусев H. H. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого. М. 1958. Т. 1. С. 561.

2 Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. (юбилейное издание) М. 1949. Т. 84. С. 167.

3 Гусев Н. Н. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого. М. 1960. Т. 2. С. 511.

4 Краткую сводку положительных и критических отзывов Толстого о романе см. там же (по указателю); см. также: Л. Толстой об искусстве и литературе. М., 1958. Т. 2. С. 181.

5 Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. 1953. Т. 64. С. 4.

6 Крамской И. Н. Письма. Статьи. М., 1966. Т. 2. С. 60—64.

7 Там же. С. 66.

626

русский физиолог И. П. Павлов. Противоположное Крамскому критическое отношение И. Е. Репина к „Братьям Карамазовым“ отражено в его письме к художнику от 16 февраля 1881 г.1 Из суждений русских писателей конца XIX — начала XX в. о романе надо выделить также суждения В. Г. Короленко, критиковавшего утопические идеалы автора „Карамазовых“ и сочувственно выделявшего в нем главу „Бунт“.

В конце XIX и начале XX в. философская и этическая проблематика романа привлекла пристальный интерес представителей символистской критики и русской идеалистической философской мысли — В. В. Розанова, А. Л. Волынского, Д. С. Мережковского, С. Н. Булгакова, Вяч. Иванова, Л. Шестова, Э. Л. Радлова, Н. А. Бердяева и других, уделивших „Карамазовым“ значительное место в общих трудах о Достоевском, а также ряд специальных статей. Обратив серьезное внимание на философско-этическое содержание „Карамазовых“ и подвергнув философскому анализу многие из образов романа, эти критики и исследователи — идеалисты и символисты — стремились опереться на „Карамазовых“ в построении собственных философских и эстетических концепций. Идеалистическое направление в толковании романа вызвало отпор А. Луначарского и М. Горького.2


1 Репин И. Е., Крамской И. Н. Переписка. 1873—1885. М., Л., 1949. С. 169; Репин И. Е., Стасов В. В. Переписка. 1877—1894. М., 1949. Т. 2. С. 59, 60.

2 См.: Мясников А. С. Достоевский и Горький // Достоевский художник и мыслитель. М., 1972. С. 523—602; Ермакова М. Я. Романы Достоевского и творческие искания в русской литературе XX века. Горький, 1973. С. 257—318. Более подробный анализ интерпретации и оценки „Братьев Карамазовых“ русскими читателями и критикой см.: XV, 487—513.

10

Первые переводы „Братьев Карамазовых“ появились в восьмидесятые годы XIX в. сначала в Германии (1884), а затем во Франции (1888). В 1890 г. перевод „Карамазовых“ выходит в Норвегии, в 1894 г. — в Чехословакии, в 1901 г. — в Италии, в 1912 г. — в Англии, в 1915 г. — в Румынии, в 1923 г. — в Сербии.

„Братья Карамазовы“ не укладывались в рамки натуралистической эстетики и притягивали к себе тех, кто в Германии конца XIX — начала XX в. искал новых путей. В связи с этим здесь выходят в свет новые переводы романа, а его популярность неуклонно растет. Поэт и романист Ф. Верфель заявляет в 1910-е годы, что „Карамазовы“ способствовали формированию его поэтики, идейных и эстетических привязанностей. В стихах и романах Верфеля прямо или косвенно восходят к последнему роману Достоевского тема столкновения „детей“ и „отцов“, трактовка вины и ее искупления, мотив встречи человека с чертом. Многие его герои, подобно Ивану Карамазову, не атеисты, но „бунтари против авторитета божьего“.3

Большой интерес вызвали „Братья Карамазовы“ у А. Эйнштейна и Ф. Кафки. В своем дневнике Кафка пишет о Федоре Павловиче:


3 См. о восприятии „Братьев Карамазовых“ немецкой литературой и критикой конца XIX и XX в.: Литературное наследство. Т. 86. С. 674—727; ср. XV, 513—515.

627

„...отец братьев Карамазовых отнюдь не дурак, он очень умный, почти равный по уму Ивану, но злой человек, и, во всяком случае, он умнее, к примеру, своего не опровергаемого рассказчиком двоюродного брата или племянника, помещика, который считает себя выше его“. Отмечалась определенная философская перекличка новеллы Кафки „В исправительной колонии“ (1914, опубл. 1919) с „Легендой о Великом инквизиторе“.1

После перерыва, вызванного первой мировой войной, в 1920-е годы интерес к „Братьям Карамазовым“ вспыхивает в Германии с новой силой. Г. Гессе утверждал, что именно в „Карамазовых“ предвосхищено то, что он называл „закатом Европы“ и возвращением к „азиатскому идеалу“. Иначе осмыслил роман Достоевского С. Цвейг, писавший о нем: „Это миф о новом человеке и его рождении из лона русской души“.2 Широкую популярность в Германии 1920-х годов получило психоаналитическое, антигуманистическое по своему духу истолкование „Карамазовых“. Как З. Фрейд, так и его ученица И. Нейфельд видели в романе концентрированное выражение „Эдипова комплекса“, т. е. импульса отцеубийства, а в его героях — расщепление характера самого автора. В борьбе с фрейдизмом в 1930—1940-х годах закладываются основы нового, действенно гуманистического восприятия „Карамазовых“. Его вершина — „Доктор Фаустус“ Т. Манна. Беседа Ивана Карамазова с чертом, входившая в круг тогдашнего чтения Т. Манна,3 получила непосредственное отражение в „Фаустусе“, где с дьяволом беседует герой романа — духовный потомок Ивана Карамазова Адриан Леверкюн. В нем воплощена драма немецкого художника, а вместе с тем и национальная трагедия Германии в годы фашизма.4

Из послевоенных немецких писателей наибольший интерес к „Братьям Карамазовым“ проявлял Г. Белль, который, по его признанию испытал сильное влияние Достоевского.

Во Франции автор монографии „Русский роман“ Э. М. де Вогюэ отозвался о романе Достоевского несколько пренебрежительно, заявив, что „мало кому в России хватило терпения, чтобы добраться до конца этой нескончаемой истории“. Несмотря на это, на „Бргтьев Карамазовых“ обратил внимание Леконт де Лиль, который под впечатлением „Легенды о Великом инквизиторе“ создает поэму „Les raisons de saint-père“ („Доводы святого отца“), а «Вилье де Лиль Адан, пораженный тою же главою из „Братьев Карамазовых“, насыщает свою ранее написанную трагедию „Аксель“ при окончательной обработке ее рядом отзвуков монолога Великого инквизитора“.5 В середине 1890-х годов с романом знакомится Ш.-Л. Филипп.

Отношение к „Карамазовым“ меняется в середине 1910-х годов. А. Жид посвящает „Карамазовым“ восторженную статью, приурочив ее к премьере в парижском Театре искусств спектакля по мотивам романа (1911). Называя последний роман Достоевского его „величайшим


1 Из дневников Франца Кафки // Вопр. лит. 1968. № 2. С. 157. Сучков Б. Мир Кафки // Кафка Франц. Роман, новеллы, притчи. М., 1965. С. 29.

2 Цвейг С. Собр. соч. Л., 1929. Т. 7. С. 121.

3 Манн Т. История „Доктора Фаустуса“. Роман одного романа // Манн Т. Собр. соч. М., 1959. Т. 9. С. 251, 287.

4 Ср.: Фридлендер Г. М. Достоевский и мировая литература. С. 400—423.

5 Макашин С. Литературные взаимоотношения России и Франции XVIII-XIX вв. // Литературное наследство. М., 1937. Т. 29—30. С. LXVI.

628

творением“, Жид говорит о том, что герои русского писателя обращены к современности: „Нет ничего более постоянно сущего, чем эти потрясающие образы, которые ни разу не изменяют своей настоятельной реальности“.1 М. Пруст включил рассуждения об „Идиоте“ и „Карамазовых“ в один из диалогов романа „Пленница“ из цикла „В поисках утраченного времени“: „Я нахожу у Достоевского исключительно глубокие места, — говорит рассказчик, — которые, однако, затрагивают лишь некоторые отдельные стороны человеческой души. Тем не менее он — великий художник <...> Все эти беспрестанно повторяющиеся шуты, вся эта невероятная вереница Лебедевых, Карамазовых, Иволгиных, Снегиревых составляет более фантастический род человеческий, чем тот, которым населена «Ночная стража“ Рембрандта“.2

Огромным было влияние „Карамазовых“ на французскую литературу 1920-х годов. Особенно ощутима эта близость в творчестве Ф. Мориака и А. Мальро.

В середине 1930-х годов с „Братьями Карамазовыми“ знакомится А. Камю, особый интерес которого на протяжении всей его жизни вызывал образ Ивана: однажды он даже сыграл роль этого своего любимого героя в спектакле, который поставил в Алжире в 1937 г. В „Мифе о Сизифе" (1942) — трактате на тему о бессмысленности мира, лишенного бога, — Камю несколько раз обращается к анализу „бунта“ Ивана. Он видит главное достоинство Ивана в том, что тот находит в себе мужество, чтобы не отказаться от „силы духа“ ради бессмертия, ибо за это надо платить унижением и свободой.

К аргументации Ивана Камю возвращается и в более поздние годы; так, в его романе „Чума“ (1947) мы находим парафраз карамазовского монолога: „...даже на смертном одре, — восклицает доктор Риэ, потрясенный смертью безвинного ребенка, — я не приму этот мир божий, где истязают детей“.3 Позднее в трактате „Человек бунтующий“ (1951) Камю оспаривает принцип „всё позволено“, усматривая в „логике негодования“ Ивана истоки чуждого ему современного нигилизма: „Иван представляет собой образ побежденного бунтаря <...> Бунт разума кончается для него безумием“.4

В Англии первое упоминание о „Братьях Карамазовых“ датировано 1880 г. В 1910 г. А. Беннет опубликовал в журнале „Нью эйдж“ рецензию, в которой писал, что прочел „Карамазовых“ по-французски и обнаружил в этом романе „такие потрясающие сцены, каких никогда еще не встречал в литературе“.5

В 1912 г. выходит первый английский перевод „Братьев Карамазовых“ К. Гарнетт. Он кладет начало новому этапу в восприятии Достоевского. „Ни одну книгу в Англии этого времени (1912—1918 гг.) не читали больше, чем «Братьев Карамазовых““, — отмечает французский исследователь А. Шевали.6 Перевод К. Гарнетт заставил пересмотреть устаревшее мнение о хаотичности и формальных „погрешностях“ романа. Восторженно приняли „Карамазовых“ В. Вулф, К. Мэнсфилд, Е. М. Форстер, X. Уолпол. Однако нашлись у романа и влиятельные


1 Жид А. Собр. соч. Л., 1935. Т. 2. С. 361—475.

2 Proust M. La Prisonnière. Paris, 1954. P. 406.

3 Камю А. Избранное. M., 1969. C. 305.

4 Camus A. L’homme révolté. Paris, 1951. P. 79, 82, 83.

5 New âge. 1910. Vol. 5. № 6. P. 518.

6 См.: Muchnic H. Dostoevsky’s English reputation // Smith college studies in modern langages. 1938—1939. Vol. 20. P. 7, 109.

629

критики — Дж. Голсуорси, Г. Джеймс, Дж. Конрад, Д. Г. Лоуренс — автор предисловия к отдельному изданию „Великого инквизитора“. По словам Г. Фелпса, „Братья Карамазовы“ способствовали разрушению старой традиции английского семейного романа, восходящей к Троллопу, и созданию нового типа повествования.1

Большое влияние английский перевод „Братьев Карамазовых“ оказал на американскую литературу XX в., в особенности со времен первой мировой войны. Так, Т. Вулф упоминает „Карамазовых“ среди самых любимых своих книг, ставя Достоевского в один ряд с Шекспиром и Сервантесом. „Братьев Карамазовых“ вместе с „Дон-Кихотом“ и „Тристрамом Шенди“ он называет „примерами произведений, обретших «бессмертие“ и в то же время громокипящих и бьющих через край“.2 „Братья Карамазовы“ входят в список любимых книг С. Фитцджеральда, ими восторгается Ш. Андерсон. Неоднократно отмечалась „зараженность“ У. Фолкнера идеями и мотивами „Карамазовых“. И сам писатель, когда речь заходила о его литературных привязанностях, неизменно упоминал Достоевского: „Он не только сильно повлиял на меня, но и доставил огромное удовольствие при чтении, и я все еще перечитываю его чуть ли не каждый год. По своему мастерству, а также по силе проникновения в людей, по своей способности сострадания он был одним из тех, с кем каждый писатель хотел бы сравниться, если сможет...“.3 Эти слова прежде всего относятся к „Карамазовым“. С каждым годом растет число изданий и переизданий „Братьев Карамазовых“ чуть ли не на всех языках мира.4


1 См.: Phelps G. The Russian novel in English fiction. London. 1956. P. 184.

2 Wolfe Th. The web and the rock. New York, 1960. P. 240—241.

3 Faulkner in the university. New York, 1965. P. 69.

4 См. о восприятии „Братьев Карамазовых“ за рубежом также: XV 513—518; Григорьев А. Л. Достоевский и зарубежная литература // Ученые записки Ленингр. педагогического ин-та им. А. И. Герцена. Кафедра зарубежной литературы, 1958. Т. 158. С. 3—49; Мотылева Т. 1) Достоевский и мировая литература // Творчество Ф. М. Достоевского. М, 1959. С. 15—44; 2) Достояние современного реализма. М., 1973. С. 223—375; Сохряков Ю. И. Русская классика в литературном процессе XX века. М., 1988.

11

Еще до завершения „Карамазовых“ в 1879—1880 гг. Достоевский не раз выступал с чтением отрывков из романа: 6 марта 1879 г. он читает в Петербурге на вечере в пользу Бестужевских курсов главу VII четвертой книги („И на чистом воздухе“), 9 марта на вечере в пользу Литературного фонда в зале Благородного собрания (ныне — помещение Ленинградской филармонии) „Исповедь горячего сердца“, а 16 марта — „Рассказ по секрету“. 30 декабря 1879 г. на литературном чтении в пользу студентов С.-Петербургского университета автор читает главу „Великий инквизитор“ и при этом произносит вступительное слово к ней (см. наст. изд. Т. 10). 20 февраля 1880 г. Достоевский читает отрывок из романа на вечере в Коломенской женской гимназии, 20 марта того же года — на литературно-музыкальном вечере в пользу отделения несовершеннолетних Дома милосердия в зале С —Петербургской

630

городской думы — беседу Зосимы с „верующими бабами“ (кн. II, гл. III), а 27 апреля на литературном вечере в пользу Славянского благотворительного общества — отрывки из недавно отосланной в редакцию книги „Мальчики“. В последний раз Достоевский читал из романа 30 ноября 1880 г. на музыкально-литературном вечере в пользу студентов С.-Петербургского университета в зале городского Кредитного общества главу „Похороны Илюшечки“.

С 1881 г. начались в России попытки инсценировать „Братьев Карамазовых“. Но почти два десятилетия царская цензура препятствовала проникновению романа на сцену, усматривая в нем, как и в предшествующих романах Достоевского („Преступление и наказание“ и „Идиот“), „сплошной протест против существующего общества“.1 В 1893—1894 гг. были запрещены и инсценировки эпизодов романа, связанные с историей штабс-капитана Снегирева. Поэтому первое исполнение как отдельных эпизодов, так и полной инсценировки романа было осуществлено на провинциальной сцене, где „Карамазовы“ вошли в репертуар известных актеров-гастролеров. Так, В. Н. Андреев-Бурлак, уже прославившийся концертным исполнением исповеди Мармеладова (из „Преступления и наказания“), в конце 1880-х годов в композиции „Мочалка“ (ее основу составила сцена Алеши и Снегирева „У камня“) сыграл роль штабс-капитана Снегирева, которая стала одним из лучших его сценических созданий. В роли Дмитрия Карамазова с большим успехом выступал в 1900-х годах на провинциальной и столичной сценах известный трагический актер П. Н. Орленев.

26 января 1901 г. состоялся первый спектакль „Братья Карамазовы“ в Петербурге — в суворинском Малом театре (Театр Литературно-художественного общества). Роли исполнили: Мити — П. Н. Орленев, Федора Павловича — К. В. Бравич, Грушеньки — З. В. Холмская. Рецензенты отметили из исполнителей лишь Орленева и отрицательно оценили инсценировку Дмитриева.2

Крупнейшим событием сценической истории романов Достоевского стал спектакль Московского Художественного театра 12 октября 1910 г. Автор инсценировки и постановщик — Вл. И. Немирович-Данченко, художник — В. А. Симов. Роли исполнили: Федора Павловича — В. В. Лужский, Ивана — В. И. Качалов, Мити — Л. М. Леонидов, Алеши — В. В. Готовцев, Грушеньки — M. H. Германова, Снегирева — И. М. Москвин, Смердякова — С. Н. Воронов. „Достоевский создал новую эпоху в жизни Художественного театра, — свидетельствовал постановщик. — Первая русская трагедия. Спектакль, давший ряд крупнейших актерских побед: Качалов — Иван, Германова — Грушенька, Москвин — Мочалка, Коренева — бесенок (Лиза. — Ред.), Лужский — Карамазов (Федор Павлович. — Ред.), Воронов — Смердяков и какой-то стихией вырвавшийся блестящий Митя — Леонидов, обнаруживший


1 Рукописи большинства инсценировок хранятся в Ленинградской государственной театральной библиотеке им. А. В. Луначарского. Описание их см.: Достоевский: Однодневная газета Русского библиологического общества. 1921. 30 окт. (12 нояб.). С. 28—29. Ср.: Орнатская Т. И., Степанова Г. В. Романы Достоевского и драматическая цензура // Достоевский. Материалы и исследования. Л., 1974. Т. 1. С. 268—285.

2 Новости. 1901. 27, 28 янв. № 27, 28. В последующие годы „Братья Карамазовы“ заняли прочное место в репертуаре П. Н. Орленева и его труппы, гастролировавших во многих городах России.

631

потрясающий трагический темперамент“.1 Большие творческие достижения актеров — исполнителей ролей в этом спектакле были высоко оценены критикой и зрителем.2

В 1913 г. М. Горький выступил со статьями „О «карамазовщине“ и „Еще раз о «карамазовщине““ (Рус. слово. 1913. 22 сент., 27 окт. № 219, 248), направленными против постановок в годы нового революционного подъема по романам Достоевского. Исходя из того, что „на Русь снова надвигаются тучи, обещая великие бури и грозы, снова наступают тяжелые дни, требуя дружного единения умов и воль, крайнего напряжения всех здоровых сил <...> страны“, Горький утверждал, что спектакли „Братья Карамазовы“ и „Николай Ставрогин“, „да еще в таком талантливом исполнении“, в тогдашних условиях несвоевременны, не способствуют „оздоровлению русской жизни“.3 Полемические выступления М. Горького вызвали острую дискуссию в тогдашней печати. Горького поддержали В. И. Ленин, большевистская „Правда“.4

Спектакль Московского Художественного театра шел два вечера. Позднее театр подготовил сокращенную его редакцию, давая главные отрывки из „Карамазовых“ за один вечер. Большой успех в 1920—1930-х годах имело и концертное исполнение отдельных эпизодов из спектакля такими выдающимися актерами, как И. М. Москвин (сцена Снегирева с Алешей) и В. И. Качалов (глава „Черт. Кошмар Ивана Федоровича“).

В 1960 г. МХАТ вновь поставил „Братьев Карамазовых“ Инсценировал роман Б. Н. Ливанов. Постановка была осуществлена им совместно с П. А. и В. П. Марковыми. Художник спектакля — А. Д. Гончаров. Роли исполнили: Дмитрия — Б. Н. Ливанов, Федора Павловича — М. И. Прудкин, Ивана — Б. А. Смирнов, Смердякова — В. В. Грибков. В 1970—1980-е годы в СССР был осуществлен ряд новых постановок романа на сцене.

В 1969 г. на экраны вышел трехсерийный фильм „Братья Карамазовы“, поставленный на студии „Мосфильм“ режиссером И. А. Пырьевым (третья серия его была закончена коллективом после смерти постановщика). Наиболее высокую оценку критики вызвало исполнение ролей Мити (М. А. Ульянов), Ивана (К. Ю. Лавров), Алеши (А. В. Мягков), Федора Павловича (М. И. Прудкин), Смердякова (В. Ю. Никулин).

Из многочисленных сценических обработок романа на Западе наибольшей известностью по сей день пользуется инсценировка французских драматургов Ж. Копо и Ж. Круэ (1910), которая впервые была


1 Немирович-Данченко Вл. И. Из прошлого. М., 1938. С. 219.

2 См.: Леонидов Л. М. Прошлое и настоящее: Из воспоминаний. М., 1948. С. 116. — В последующие годы в спектакль вводились новые исполнители (Федор Павлович — М. М. Тарханов, Алеша — Б. Г. Добронравов, Грушенька — А. К. Тарасова, Смердяков — В. О. Топорков и др.). Литературу о спектакле МХАТ „Братья Карамазовы“ и отдельных исполнителях см.: Соколов Н. А. Материалы для библиографии Ф. М. Достоевского. 1903—1923 гг. // Ф. М. Достоевский. Статьи и материалы. Л.; М., 1924. Т. 2. Приложение; Ф. М. Достоевский: Библиография произведений Ф. М. Достоевского и литературы о нем 1917—1965. М., 1968 (см.: Тематический указатель; Указатель имен).

3 См.: Горький М. Собр. соч.: В 30 т. М., 1953. Т. 24. С. 148, 150 и 153.

4 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 48. С. 226. См. также: Балухатый С. Критика о М. Горьком. Библиография статей и книг. 1893—1932. Л., 1934.

632

поставлена в парижском „Театре искусств“ в 1911 г. (режиссер Ж. Руше). Из позднейших французских постановок пьесы Копо и Круэ заслуживает упоминания спектакль, поставленный А. Барсаком на сцене парижского театра „Ателье“ в 1946 г. В интерпретации Барсака (разыгранной почти без декораций и в современных костюмах) центральным персонажем стала Грушенька, в роли которой выступила М. Казарес.1

Пьеса Копо и Круэ была переведена на многие иностранные языки и поставлена в Белграде, Нью-Йорке, Бухаресте и т. д. Были и другие инсценировки романа на Западе — мелодрама „Медное пресс-папье“ (поставленная Комиссаржевским в 1928 г. в Лондоне), пьеса итальянского писателя К. Альваро (1940), сербская инсценировка Т. Строчича, польская — Е. Красовского и др.

„Братья Карамазовы“ послужили основой для одноименной оперы чешского композитора О. Йеремиаша (авторы либретто О. Йеремиаш и Я. Мариа).

Менее удачны были предпринимавшиеся в разные годы попытки экранизации „Братьев Карамазовых“ за рубежом (1927 — Германия; 1948 — Италия; 1957 — США и др.).


1 См. подробный анализ инсценировки Копо и Круэ и ее театральной судьбы в обзоре: Сухачев Н. Л. Достоевский на французской сцене // Литературное наследство. Т. 86. С. 745—748.

 

С. 5. Посвящается Анне Григорьевне Достоевской. — Анна Григорьевна Достоевская, урожденная Сниткина (1846—1918), — с 1867 г. вторая жена Ф. М. Достоевского. См. о ней: Белов С. В., Туниманов В. А. А. Г. Достоевская и ее воспоминания // Достоевская А. Г. Воспоминания. М., 1971. С. 5—32.

С. 5. Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода (Евангелие от Иоанна, гл. 12, ст. 24). — Эти слова, повторенные в тексте романа, выражают надежду писателя на грядущее обновление и процветание России (и всего человечества), которое должно наступить вслед за всеобщим разложением и упадком.

С. 6. Главный роман второй — это деятельность моего героя уже в наше время, именно в наш теперешний текущий момент. — О предполагаемом продолжении романа см. выше, с. 616—618.

С. 9. ...чтобы походить на шекспировскую Офелию... — Упоминание Офелии, героини трагедии Шекспира „Гамлет“ (1601), увязанное здесь с идеей женской эмансипации, указывает на западную природу этой идеи. В библиотеке Достоевского имелось издание: Шекспир. Полное собрание драматических произведений в переводе русских писателей. Издание Н. А. Некрасова и В. Н. Гербеля: В 4 т. СПб., 1866—1877 (см.: Гроссман Л. П. Семинарий по Достоевскому. Материалы, библиография и комментарии. М.; Пг., 1922. С. 31). „Гамлет“ здесь дан в переводе А. И. Кронеберга.

С. 9. ...пленной мысли раздражением. — Цитата из стихотворения М. Ю. Лермонтова „Не верь, не верь себе, мечтатель молодой...“ (1839)

С. 11. ...в радости воздевая руки к небу: „Ныне отпущаеши“... — Согласно евангельскому рассказу, слова праведного и благочестивого Симеона, которыми он приветствовал в храме младенца Христа и его родителей: „Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром...“ (Евангелие от Луки, гл. 2, ст. 29). Этими словами

633

начинается молитва Симеона Богоприимца, которая в православной церкви поется во время вечернего богослужения.

С. 12. ...знавал лично и Прудона и Бакунина... — Пьер-Жозеф Прудон (1809—1865) — французский социолог и экономист, социалист-утопист анархического толка. Был личным знакомым Герцена и Бакунина. Достоевский неоднократно упоминает имя Прудона в своих художественных и публицистических произведениях.

Михаил Александрович Бакунин (1814—1876) — русский революционер-народник, один из основоположников анархизма. В 1830-х годах входил в кружок Н. В. Станкевича, был близок с В. Г. Белинским, затем с А. И. Герценом и Н. П. Огаревым. С 1840 г. жил и работал —за границей. Имя Бакунина было хорошо известно Достоевскому еще в 1840-х годах.

С. 12. ...о трех днях февральской парижской революции сорок восьмого года... — Трехдневная революция 1848 г. произошла в Париже с 22 по 24 февраля. В объяснении, адресованном Следственной комиссии по делу петрашевцев, Достоевский, имея в виду французскую революцию, писал: „На Западе происходит зрелище страшное, разыгрывается драма беспримерная. Трещит и сокрушается вековой порядок вещей. Самые основные начала общества грозят каждую минуту рухнуть и увлечь в своем падении всю нацию. Тридцать шесть миллионов людей каждый день ставят словно на карту всю свою будущность, имение, существование свое и детей своих! <...> такое зрелище — урок! <...> Неужели обвинят меня в том, что я смотрю несколько серьезно на кризис, от которого ноет и ломится надвое несчастная Франция, что я считаю, может быть, этот кризис исторически необходимым в жизни этого народа, как состояние переходное (кто разрешит теперь это?) и которое приведет наконец за собой лучшее время“ (XVIII, 122—123). В библиотеке Достоевского имелась книга А. де Ламартина „История революции 1848 года“ на французском языке (см.: Гроссман Л. П. Семинарий., С. 39).

С. 12. ...мигом начал нескончаемый процесс за право каких-то ловель в реке или порубок в лесу... — Эпизод тяжбы Миусова с монастырем навеян, по-видимому, сходным эпизодом тяжбы Оптина монастыря с „Савинской слободы тяглецом“ Мишкой Кострикиным (а впоследствии с другими жителями Козельска). См.: Историческое описание Козельской Введенской Оптиной пустыни. 3-е изд. М., 1876. С. 21—23; книга имелась в библиотеке Достоевского (см.: Гроссман Л. П. Семинарий., С. 43).

С. 13. ...и когда достигнет совершенных лет... — По старому русскому законодательству совершеннолетие наступало в 21 год, когда человек получал право на полное распоряжение имуществом и свободу вступать в различные связанные с этим обязательства. См.: Свод законов Российской империи. СПб., 1857. Т. 10. Ч. 1. Законы гражданские, ст. 221. С. 42.

С. 19. ...поднявшийся повсеместно тогда вопрос о церковном суде. — В 1846 г. в связи с судебной реформой возник вопрос о перестройке церковного суда. Вскоре за изданием Судебных Уставов был созван временный Комитет для составления особых правил, разъясняющих новые законоположения, которые касались деятельности духовных учреждений. Работа Комитета не дала практических результатов. Высочайшим повелением от 12 января 1870 г. был созван новый Комитет для решения тех же вопросов. По поводу реформы церковного суда в печати разгорелась многолетняя полемика, и в 1870-х годах об этом еще писали. Мнения авторов разделились. Одни („гражданственники“) настаивали на укреплении государственного начала в будущем церковном суде,

634

другие („церковники“) — на всецелом подчинении этого суда духовенству (иерархически высшему или простому духовенству). Вопросам реформы церковного суда уделял внимание и „Гражданин“, редактируемый Достоевским.

С. 21. Послушник — человек, живущий в монастыре и готовящийся принять монашество.

С. 21. ...косые лучи заходящего солнца... — Один из постоянных образов в творчестве Достоевского. Истолкование его см.: Дурылин С. Об одном символе у Достоевского. Опыт тематического обзора // Достоевский: Сб. статей. М., 1928. С. 163—198.

С. 25. ...непременно хочет сидеть в третьем классе. — Имеются в виду общие вагоны с самыми дешевыми местами, в которых считалось неприличным ездить лицам привилегированных сословий.

С. 27. ...настоящая физиономия древнего римского патриция времен упадка... — Упадок древней Римской империи сопровождался распущенностью нравов, идейным и моральным разбродом. Замечание героя исподволь вводит параллель, согласно которой Россия описываемого здесь времени уподобляется древнему разлагающемуся Риму.

С. 28. Знаешь, в одном монастыре есть одна подгородная слободка, и уж всем там известно, что в ней одни только „монастырские жены живут“ ~ Скверно тем только, что русизм ужасный, француженок совсем еще нет, а могли бы быть, средства знатные. — Ср. в „Войне и мире“ (т. 1, ч. 2, гл. VI) сцену переправы, при отступлении русских войск к Вене, где между офицерами происходит такой диалог: „Нет, а чего бы я желал, — прибавил он, прожевывая пирожок в своем красивом влажном рте, — так это вон туда забраться.

Он указывал на монастырь с башнями, видневшийся на горе. Он улыбнулся, глаза его сузились и засветились.

— А ведь хорошо бы, господа! Офицеры засмеялись.

— Хоть бы попугать этих монашенок. Итальянки, говорят, есть молоденькие. Право, пять лет жизни отдал бы!“ (Толстой Л. Н. Полн., собр. соч.: В 90 т. М.; Л., 1930. Т. 9. С. 166—167).

С. 28. Ведь невозможно же, думаю, чтобы черти меня крючьями позабыли стащить к себе, когда я помру. Ну вот и думаю: крючья? А откуда они у них? Из чего? Железные? — Представление о том, что после смерти души грешников черти утаскивают в ад, зацепив их крючьями, отражено в иконах, изображающих Страшный суд. В духовном стихе о богатом и убогом Лазаре убогий Лазарь, не получивший от богатого помощи, просит у бога смерти:

Сошли ты мне, господи, скорую смерть,
Пошли ты мне, господи, грозных ангелов,
Грозных, немилостивых,
Чтоб вынули душеньку сквозь ребер моих
Железными крючьями.

Но бог, сострадая убогому Лазарю, посылает ему тихих ангелов, которые вынимают его душу „и хвально, и честно В сахарны уста“ и уносят ее в рай. Когда же богатый Лазарь просит у бога долгой жизни, —

Послал ему господи грозных ангелов, —
Грозныих, немилостивых;
Вынули душеньку сквозь ребра его
Железными крючьями;
Понесли душеньку во ад к сатане,
Положили душеньку на огненный костер.
635

(Баренцев В. Сборник русских духовных стихов. СПб., 1860. С. 71—72; см. также: Бессонов П. Калеки-перехожие. М., 1861. Вып. 1. С. 77—80, 84—87 — сводный вариант № 27). Евангельская притча о богатом и Лазаре, положенная в основу этого стиха, в дальнейшем упоминается в тексте романа (Наст. том. С. 365).

С. 28. Il faudrait les inventer, эти крючья, для меня нарочно... — Ироническая перефразировка известного высказывания Вольтера: „Если бы бога не было, его следовало бы выдумать“ („Si dieu n’existait pas, il faudrait l’inventer“; см. ниже, примеч. к с. 265).

С. 29. Это как один француз описывал ад: „J’ai vu l’ombre d’un cocher, qui avec l’ombre d’une brosse frottait l’ombre d’une carrosse“. — Стихи (несколько переиначенные) из пародии на шестую песнь „Энеиды“, написанной братьями Клодом, Шарлем и Никола Перро и их другом Бореном около 1648 г. См.: Perrault Ch. Mémoires de ma vie // Mémoires de ma vie, par Ch. Perrault. Voyage à Bordeaux (1669), par Claud Perrault. Paris, 1909. P. 22—23. В мемуарах, впервые опубликованных в 1769 г., Ш. Перро (1628—1703) приводит только две строки из этого шуточного перевода Вергилия, и именно о кучере, „qui, tenant l’ombre d’une brosse, Nettoyait l’ombre d’une carrosse“ (Ibid. P. 23). В предисловии к одному из изданий мемуаров Перро XIX в. эти два стиха дополнены новой строчкой: „Ce fut lui qui, dans la description de l’enfer, trouva ces vers fameux, tant de fois attribués à Scarron par les biographes et les critiques: J’apercois l’ombre d’un cocher Qui, tenant l’ombre d’une brosse, Nettoyait l’ombre d’une carrosse“ („Именно он в описании преисподней нашел эти прославленные стихи, столько раз приписанные Скаррону биографами и критиками: Я заметил тень кучера, Который, держа тень щетки, Чистил тень кареты“). (Jacob Paul-L. Notice sur Charles Perrault // Mémoires, contes et autres oeuvres de Charles Perrault... Paris, 1842. P. 2). Самая пародия на шестую песнь „Энеиды“, из которой цитируются стихи о кучере, впервые была опубликована только в 1901 г. с черновой копии, написанной К. Перро (1613—1688). См.: Revue d’Histoire littéraire de la France. 1901. P. 110—142. Здесь говорится об Энее: „Il voit Idée le cocher Qui tenant l’ombre d’une brosse Nettoyait l’ombre d’une carrosse“ („Он увидел Идея, кучера, который, держа тень щетки, чистил тень кареты“ (Ibid. P. 128).

Упомянутые Федором Павловичем стихи были широко известны в устной передаче, в результате чего они сохранились в нескольких вариантах и иногда приписывались П. Скаррону (1610—1660), автору „Травестированного Виргилия“ (1648—1652). В библиотеке Достоевского имелась книга: Фламмарион К. История неба / Перевод М. Лобач-Жученко. 2-е изд. СПб., 1879 (см.: Гроссман Л. П. Семинарии... С. 48). Автор ее в одиннадцатой „беседе“ (С. 378), передавая представления о рае, чистилище, преддверии, аде, говорит о различных мучениях грешников и добавляет: „А между тем, по словам тех же поэтов и философов, те, которые испытывали эти мучения, были бестелесны; то были неосязаемые, но одушевленные тени. Дант в этом случае разделяет мнение, уже выраженное Виргилием, а в царствование Людовика XIV Скаррон, как известно, над ним посмеивается:

Là, je vis l’ombre d’un cocher,
Qui de l’ombre d’une brosse
Frottait l’ombre d’une carrosse“

(„Там я видел тень кучера, Которая тенью щетки Чистила тень кареты“). Возможно, что Достоевский, вкладывая в уста своего героя слова

636

пародии на шестую песнь „Энеиды“, заимствовал это место из Фламмариона.

С. 30. Апостол Фома объявил, что он не поверит, прежде чем не увидит, а когда увидел, сказал: „Господь мой и бог мой!“. — Один из учеников Христа, Фома, не хотел верить рассказу о воскресении учителя. Когда Христос явился ученикам еще раз, Фома воскликнул: „Господь мой и бог мой!“. Христос пояснил: „...ты поверил, потому что увидел меня; блаженны не видевшие и уверовавшие“. (Евангелие от Иоанна, гл. 20, ст. 19—29).

С. 31. ...вопрос Вавилонской башни, строящейся именно без бога... — Образ Вавилонской башни как символ атеистического устройства мира не раз встречается в произведениях Достоевского 1870-х годов. В библейском предании о происхождении различных языков и народов (Бытие, гл. 11, ст. 1—9) выделен мотив гордыни людей, решивших достигнуть небес без воли и желания бога.

С. 31. Сказано: „Раздай всё и иди за мной, если хочешь быть совершен“. — См.: Евангелие от Матфея, гл. 19, ст. 21; от Марка, гл. 10, ст. 21; от Луки, гл. 1S, ст. 22.

С. 31. ...надо бы здесь сказать несколько слов и о том, что такое вообще „старцы“ в наших монастырях... — В черновиках к „Братьям Карамазовым“ сохранилась запись: „Старчество из Оптиной...“ (XV, 202). Ближайшим, но, разумеется, не единственным источником этого рассказа о старцах, явилась глава „О старчестве“ в кн.: Историческое описание Козельской Введенской Оптиной пустыни. (С. 112—119) Текст романа соотносится с этой главой и в целом, и в деталях.

С. 31. ...на всем православном Востоке, особенно на Синае и на Афоне... — Синай — гористая местность на юге Синайского полуострова, в Западной Азии. Афон — полуостров в Греции, в Эгейском море. Здесь расположены древнейшие монастыри, сложились различные формы монашеской жизни, служившие примером и образцом для всего восточного христианства.

С. 31. ...после покорения Константинополя... — Константинополь (древнерусское — Цареград, ныне — Стамбул) был захвачен турецким султаном Магометом II в 1453 г. В письмах Достоевского к А. Н. Майкову 21—22 марта (2—3 апреля) 1868 г. и 15 (27) мая 1869 г. изложен замысел произведения на эту тему. (См.: XXVIII, кн. 2, 282; XXIX, кн. 1, 38—40).

С. 31. Паисий Величковский (Величковский, Петр Иванович, 1722—1794) — русский православный деятель, много странствовавший по монастырям и живший на Афоне. Известен своими переводами на славянский и молдавский языки творений отцов церкви. Житие Паисия Величковского было напечатано в „Москвитянине“ за 1845 г. (№ 4 С. 1—88). В 1846 г. оно вместе с писаниями старца вышло отдельной книгой и затем переиздавалось. Сведения о Паисий Величковском, его житии и трудах Достоевский, в частности, мог почерпнуть в „Историческом описании Козельской Введенской Оптиней пустыни...“ (с. 104) См. также подробный рассказ отца Иоанна о Паисий Величковском, помещенный Парфением в его книге и хорошо известный Достоевскому (см.: Сказание о странствии и путешествии по России, Молдавии, Турции и Святой Земле постриженника Святой горы Афонской инока Парфения. М., 1856. 2-е изд. Ч. 2. С. 20—24). Книга Парфения тоже имелась в библиотеке Достоевского (см.: Гроссман Л. П. Семинарий... С. 44).

С. 31—32. ...в одной знаменитой пустыне, Козельской Оптиной. — Оптина Введенская Макариева пустынь — известный монастырь в Козельском уезде Калужской губернии, по преданию, основанный еще

637

в XIV в. Достоевский посетил Оптину пустынь вместе с Вл. С. Соловьевым в июне 1878 г.

С. 32. Рассказывают, например, что однажды ~ один таковой послушник, не исполнив некоего послушания, возложенного на него его старцем, ушел от него... — Передается рассказ Пролога от 15 октября. В русском переводе с церковнославянского он целиком приводится в кн. Историческое описание Козельской Введенской Оптиной пустыни. С. 116—117. Достоевский, по-видимому, непосредственно опирался именно на эту книгу.

С. 33. ...один из наших современных иноков спасался на Афоне ~ власти самого того старца, который наложил его. — По указанию А. Г. Достоевской, это инок Парфений (Агиев Петр, 1807—1878), автор „Сказания о странствии и путешествии по России, Молдавии, Турции и Святой Земле...“ (см.: Гроссман Л. П. Семинарий... С. 66). В своей книге Парфений рассказывает о том, как его духовный отец, старец Арсений, вопреки желанию других отцов Афонских отправил Парфения в Россию, в Сибирь, объясняя это божьей волей: „...предел тебе от бога положен идти в Россию...“. Ни митрополит, ни даже иерусалимский патриарх не освободили Парфения от этого послушания, несмотря на то, что, когда Парфений просил об этом патриарха, старца Арсения уже не было в живых. См.: Парфений. Сказание... Ч. 3. С. 85—132.

С. 33. ...служил на Кавказе обер-офицером. — Обер-офицер — общее название для младших офицерских чинов до капитана (в кавалерии — ротмистра) включительно.

С. 34. ...под конец приобрел прозорливость уже столь тонкую ~ даже какого рода мучение терзает его совесть... — Прозорливость — обычное свойство подвижника в житийной литературе и рассказах о праведниках, которому Достоевский здесь дает реальную мотивировку. Этим же даром прозорливости отличался и прототип старца Зосимы, оптинский старец Амвросий.

С. 34. Такие прямо говорили ~ что он святой, что в этом нет уже и сомнения, и, предвидя близкую кончину его, ожидали немедленных даже чудес и великой славы в самом ближайшем будущем от почившего монастырю. — Посмертные чудеса святого — общее место житийного жанра. Ими обычно заканчивается житие.

С. 38. „Кто меня поставил делить между ними?“ — Цитируются слова Христа, сказанные им в ответ на просьбу некоего человека помочь ему разделить наследство с братом: „...кто поставил Меня судить или делить вас?“ (Евангелие от Луки, гл. 12, ст. 14). О значении этих слов в романе см.: Ветловская В. Е. Символика чисел в „Братьях Карамазовых“ // Труды отдела древнерусской литературы. Л., 1971. Т. 26. С. 145—148.

С. 38. Манкировать (франц. manquer) — пренебречь, обойти вниманием.

С. 41. Аудиенция (лат. audientia — слушание) — официальный прием у высокопоставленного лица.

С. 42. На фон Зона похож... — См. ниже, примеч. к с. 100.

С. 43. Знаете, на Афоне ~ не только посещения женщин не полагается, но и совсем не полагается женщин и никаких даже существ женского рода, курочек, индюшечек, телушечек... — Ср.: „Женского же полу всяких животных держать (на Афоне. — Ред.) совершенно запрещено. И женам вход в Афонскую гору строго воспрещен. Дикие звери и птицы всякого рода водятся, мужского и женского пола“ (Парфений. Сказание... Ч. 4. С. 193).

С. 43. ...вскакивал и бил палкой даже дамский пол... — По-видимому

638

использованы некоторые факты из жизнеописания старца Даниила. Парфений передает рассказ одной грешницы, которая, наслышавшись об этом старце, пошла к нему. Тот встретил ее на пути полунагим „с самым гневным и сердитым видом, и громким голосом упрекнул меня: «Что ты, пустая странница, пришла ко мне? Я давно тебя ожидал; вот будешь меня помнить!“. А сам палкой грозил на меня. Я вся от страха затрепетала, чуть не упала на землю...“ (Парфений. Сказание... Ч. 3. С. 171).

С. 45. Раскол (старообрядство, староверие) — течение, возникшее в середине XVII в. в русской церкви как протест против новшеств патриарха Никона (1605—1681), которые заключались в исправлении церковных книг и некоторых церковных обычаев и обрядов.

С. 46. ...точность есть вежливость королей... — „L’exactitude est la politesse des rois“ — известное выражение Людовика XVIII, короля Франции в 1814—1824 гг.

С. 46. Э. Ф. Направник (1839—1916) — русский композитор, с 1869 г. первый капельмейстер Мариинского театра в Петербурге.

С. 47. „Ваша супруга щекотливая женщина-с“ ~ „А вы ее щекотали?“ — Этот каламбур записан Достоевским в тетради 1876—1877 гг. „Женщины ужасно щекотливы. — А вы пробовали щекотать?“ (XXIV, 239).

С. 47. Я шут коренной, с рождения, все равно, ваше преподобие, что юродивый; не спорю, что и дух нечистый, может, во мне заключается... — Согласно религиозному представлению, чрезвычайно распространенному в средние века, шутовство, скоморошество считалось сродни дьявольщине. И на Западе и в России шуты осуждались церковью как язычники, предполагалось, что их действия внушены им нечистой силой.

С. 47. ...философ Дидерот... — Дени Дидро (1713—1784) — французский писатель и философ-материалист. Достоевский читал произведения Вольтера и Дидро зимою 1868—1869 гг. за границей. См. об этом в письме Достоевского к H. H. Страхову от 6 (18) апреля 1869 г. (XXIX, кн. 1, 35, 404). См. также: Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 184; Гроссман Л. Библиотека Достоевского. Одесса, 1919. С. 122. Достоевский Ф. М. Письма / Под ред. и с примеч. А. С. Долинина. М.; Л., 1930. Т. 2. С. 453; Григорьев А. Достоевский и Дидро (к постановке проблемы) // Рус. лит. 1966. № 4. С. 88—102; Кирпотин В. Лебедев и племянник Рамо // Вопр. лит. 1974. № 7. С. 146—184.

С. 47. ...Дидерот-философ явился к митрополиту Платону при императрице Екатерине. — Платон (Левшин, Петр Егорович) — митрополит Московский (1737—1812), известный проповедник, церковный писатель и деятель. В качестве ректора Троицкой семинарии обратил на себя внимание Екатерины II, был приближен ко двору и назначен ею в законоучители к наследнику престола, впоследствии императору Павлу I. Рассказ о встрече Дидро с Платоном, пародированный здесь героем, помещен в биографии Платона, написанной И. М. Снегиревым. См.: Снегирев И. М. Жизнь Московского митрополита Платона. Нов. изд., пересмотр. и значит. доп. М., 1856. Ч. 1. С. 34—35.

С. 47. „Рече безумец в сердце своем несть бог!“ — Неточная цитата из Псалтыри (Пс. 13, ст. 1; пс. 52, ст. 2).

С. 47. Тот как был, так и в ноги: „Верую, кричит, и крещенье принимаю“. — Пародируются те места преимущественно мученических житий, где благодаря чудесам святых язычники с необыкновенной легкостью обращаются в христианство, восклицают „веруем“ и принимают крещение. См., например, апокрифическое „Никитине мучение“, где это общее место житийного рассказа повторяется многократно

639

(Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы. М., 1863. Т. 2. С. 119).

С. 48. Княгиня Дашкова была восприемницей, а Потемкин крестным отцом... — Екатерина Романовна Дашкова (1743—1810) — ближайшая помощница Екатерины II в дворцовом перевороте 1762 г. Была в ее царствование президентом Российской академии. Живя за границей, встречалась со знаменитыми людьми, в том числе Дидро и Вольтером. См.: Дашкова Е. Записки. 1743—1810 / Подгот. текста, статья и коммент. Г. Н. Моисеевой. Л., 1985. Достоевский, по-видимому, был знаком с изданием: Записки княгини Е. Р. Дашковой, писанные ею самой. Пер. с англ. Лондон, 1859. Переводу „Записок“ в этом издании предшествовало предисловие А. И. Герцена, которое ранее было опубликовано в „Полярной звезде на 1857 год“ (кн. 3) в виде развернутой статьи, безусловно известной Достоевскому. Григорий Александрович Потемкин (1739—1791) — русский военный и государственный деятель, фаворит Екатерины II.

С. 50. „Блаженно чрево, носившее тебя, и сосцы, тебя питавшие сосцы особенно!“ — Слова Федора Павловича опошляют смысл евангельского текста. Ср.: Евангелие от Луки, гл. 11, ст. 27.

С. 50. Учитель! — повергся он вдруг на колени, — что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? — Повторяются слова, обращенные к Христу и названные в Евангелии искушением. См.: Евангелие от Луки, гл. 10, ст. 25; гл. 18, ст. 18; от Марка, гл. 10, ст. 17; от Матфея, гл. 19, ст. 16.

С. 51. Воистину ложь есмь и отец лжи! Впрочем, кажется, не отец лжи, это я всё в текстах сбиваюсь, ну хоть сын лжи, и того будет довольно. — Ср. слова Христа, сказанные о дьяволе: „он лжец и отец лжи“ (Евангелие от Иоанна, гл. 8, ст. 44). „Ошибка“ и поправка героя в равной степени знаменательны: они косвенно характеризуют не только Федора Павловича, но и Ивана, так как слова „отец лжи“ по отношению к Федору Павловичу в серьезном своем значении нацелены на Ивана.

С. 51. ...справедливо ли, отец великий, то, что в Четьи-Минеи повествуется где-то ~ и долго шел, неся ее в руках, и „любезно ее лобызаше“. — Четьи-Минеи содержат расположенные по дням каждого месяца жития святых и поучения на весь год. Они складывались постепенно и неоднократно перерабатывались. Наиболее популярными в XIX в. были Четьи-Минеи св. Димитрия Ростовского (1651—1709), впервые напечатанные в Киеве в 1689—1705 гг. Были распространены и многочисленные издания сокращенных Четьих-Миней. Одно из таких изданий имелось в библиотеке Достоевского: Бахметева А. Н. Избранные жития святых, кратко изложенные по руководству Четьих-Миней, по месяцам в 12 книгах. М., 1860—1861 (см.: Гроссман Л. П. Семинарий... С. 43). Федор Павлович имеет в виду не православного, а католического святого — Дионисия Парижского, не раз служившего объектом язвительной насмешки французских энциклопедистов. В качестве одного из персонажей Дионисий действует в „Орлеанской девственнице“ Вольтера (1762; в 1774 издана в окончательном виде). В своих „Объяснениях“ Вольтер пишет: „Этот добрый Денис (Дионисий) не есть так называемый Дионисий Ареопагит, но епископ Парижский. Аббат Гилдуин был первый, кто написал, что этот епископ, будучи обезглавлен, нес свою голову в руках от Парижа до самого аббатства, носящего его имя. Впоследствии на всех тех местах, где этот святой останавливался по дороге, были воздвигнуты кресты. Кардинал Полиньяк, передавая эту историю маркизе дю *** добавил, что Денису стоило труда нести свою голову только до первой остановки; на что означенная дама ему ответила: «Конечно

640

в подобных делах только первый шаг и труден““ (Вольтер. Орлеанская девственница. Магомет. Философские повести. М., 1971. С. 244). Возвращаясь к этой теме еще раз, Вольтер в тех же „Объяснениях“ добавляет: „Этот Денис, патрон Франции, — святой в духе монахов. Он никогда не бывал в Галлии. См. легенду о нем в «Вопросах по поводу „Энциклопедии““ под словом «Денис»: вы узнаете, что сперва он был рукоположен в епископы афинские святым Павлом; что он отправился навестить деву Марию и приветствовал ее по случаю смерти ее сына; что затем он покинул епископство афинское ради парижского; что его повесили и что с высоты своей виселицы он весьма красноречиво проповедовал; что ему отрубили голову, дабы он замолчал; что он взял голову в руки и лобызал ее по дороге, идя основывать аббатство своего имени в миле от Парижа» (Там же. С. 245). В тексте „Орлеанской девственницы“ (Песнь 11) святой Георгий, патрон Англии, понося святого Дионисия, покровителя Франции, так излагает соответствующий эпизод из его жития:

Уже твоя трясучая башка
С убогих плеч однажды отлетела;
Ее вторично отделить от тела
Не постесняется моя рука;
Достойный пастырь воровского края,
Которому ты милости творишь,
Снеси ее еще разок в Париж,
Держа в руках и нежно лобызая.

(Там же. С. 145).

В своем „Прибавлении к философским мыслям, или разным возражениям против сочинений различных богословов“ (1770) Дидро так же насмешливо упоминает о покровителе Франции: „Если понимать буквально слова hoc est corpus meum (сие есть тело мое. — Ред.), то он (Христос. — Ред.) давал апостолам свое тело собственными руками; но это так же нелепо, как рассказ о том, что св. Дионисий облобызал свою отрубленную голову“ (Дидро Д. Избранные атеистические произведения. М., 1956. С. 51). Несмотря на сходство некоторых мотивов жития св. Дионисия и жития Меркурия Смоленского (память 24 ноября ст. ст.), сказанное в „Братьях Карамазовых“ к православному святому отношения не имеет. О Меркурии Смоленском см.: Буслаев Ф. И. Исторические очерки русской народной словесности и искусства. СПб., 1861. Т. 2 (глава V. „Смоленская легенда о св. Меркурии и ростовская о Петре, царевиче Ордынском“).

С. 53—54. Старец стал на верхней ступеньке, надел эпитрахиль ~ и она тотчас затихла и успокоилась. — Эпитрахиль (греч. έπιτραχήλιον) — деталь священнического облачения. Ср. эпизод общения с народом больного, доживающего последние дни оптинского старца Леонида: „...привели к нему три женщины одну больную, ума и рассудка лишившуюся <...> Он же надел на себя эпитрахиль, положил на главу болящей конец эпитрахили и свои руки и, прочитавши молитву, трижды главу больной перекрестил“, после чего больная исцелилась (Парфений. Сказание... Ч. 1. С. 279).

С. 54. ...когда выносили дары... — Святые дары — хлеб и вино, символизирующие плоть и кровь Христа, даются священником во время причастия.

С. 54. ...это всё притворство, чтобы не работать ~ приводились для подтверждения разные анекдоты. — Такого рода соображения часто встречаются в очерках И. Г. Прыжова 1860-х годов. В предисловии к очеркам „Нечто о воронежских пустосвятах и юродивых“ (1861) он

641

писал: „Влияние темной силы невежества глубоко проникает в самые чистые, в самые сокровенные источники человеческого сердца <...> Желание ничего не делать, быть в почете, пить и есть за чужой счет, да еще наживать деньги, породило в нашем простонародье множество ханжей, юродивых, блаженных и прорицателей“ (см.: Прыжов И. Г. Очерки, статьи, письма. М.; Л., 1934. С. 437). Эта же мысль лежит в основе работы Прыжова „26 московских лжепророков, дур и дураков“ (1865). В очерках „Русские кликуши“ (1868) Прыжов говорит о том, что взгляд на кликуш и юродивых как на обманщиков вообще был распространен в XVIII и XIX вв. (Там же. С. 106). Не отрицая того мнения, что многое в кликушестве и юродстве идет от невежества и сознательного обмана, Прыжов здесь указывает и на социальные причины подобных явлений: „Даже те люди, которые лечат от кликушества розгами, и те согласны, что болезнь эта таится в горькой участи женщины. «Иная молодая бабенка <...> живет в совершенном загоне, муж бьет, никто ее в доме не любит, за всякую малость все ее только ругают и колотят, нигде бедняжке ни сесть, ни лечь, и она, рыдая, начинает кликать“. Это-то горе «призакрытое грудью“, эти-то страданья сердца высказывались в тех причитаньях или заговорах, которыми женщина думала улучшить свою участь» (там же. С. 111). О нервных болезнях в простонародье, особенно у женщин, см. также: Гражданин. 1873. № 35. С. 951—952.

С. 55. Сыночка жаль, батюшка, трехлеточек был, без трех только месяцев и три бы годика ему. — По словам А. Г. Достоевской: „Отражение впечатлений Федора Михайловича после смерти нашего сына Алеши, умершего в 1878 году. Было ему без 3-х месяцев три года. В этом же году был начат роман «Братья Карамазовы““ (см.: Гроссман Л. П. Семинарий... С. 67). Однако в журнальном варианте текста романа фраза звучала иначе: „...без двух только месяцев и три бы годика ему“ (Рус. вести. 1879. № 1. С. 155).

С. 56. ...однажды древний великий святой увидел во храме такую же, как ты, плачущую мать ~ А потому и ты плачь, но радуйся. — Подобный эпизод рассказан в „Прологе“ от 9 октября („Повесть преподобного отца Даниила о Андронике и о жене его“).

С. 57. „Рахиль плачет о детях своих и не может утешиться, потому что их нет“... — Ср. слова пророка Иеремии (Книга пророка Иеремии, гл. 31, ст. 15), цитированные и в Евангелии: „...глас в Раме слышен, плач и рыдание, и вопль великий: Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет“ (Евангелие от Матфея, гл. 2, ст. 18). По свидетельству А. Г. Достоевской, писатель слышал эти слова в Оптиной пустыни из уст старца Амвросия (см.: Гроссман Л. П. Семинарий... С. 67).

С. 57. И надолго еще тебе сего великого материнского плача будет, но обратится он под конец тебе в тихую радость... — Ср. в Ветхом завете: „...и изменю печаль их на радость, и утешу их, и обрадую их после скорби их“ (Книга пророка Иеремии, гл. 31, ст. 13), а также слова Христа, обращенные к ученикам: „...вы печальны будете, но печаль ваша в радость будет“ (Евангелие от Иоанна, гл. 16, ст. 20).

С. 57. На Алексея человека божия? — Об Алексее человеке божием. см. выше, с. 608—609.

С. 57. Помяну, мать, помяну и печаль твою на молитве вспомяну и супруга твоего за здравие помяну. — „Эти слова, — пишет А. Г. Достоевская, — передал мне Федор Михайлович, возвратившись в 1878 году из Оптиной пустыни; там он беседовал со старцем Амвросием и рассказал ему о том, как мы горюем и плачем по недавно умершему нашему мальчику. Старец Амвросий обещал Федору Михайловичу «помянуть на

642

молитве Алешу“ и «печаль мою“, а также помянуть нас и детей наших за здравие». Федор Михайлович был глубоко тронут беседою со старцем...» (см.: Гроссман Л. П. Семинарий... С. 67).

С. 58. Сыночек у ней Васенька, где-то в комиссариате служил, да в Сибирь поехал ~ или наверно письмо пришлет. — А. Г. Достоевская по этому поводу пишет: „Случай с нянькой наших детей, Прохоровной у которой был сын Васенька, уехавший или вернее, сосланный в Сибирь Не получая целый год писем, она спрашивала Федора Михайловича совета, не помянуть ли ей сына за упокой. Ф. М. разубедил ее и уверил, что Васенька скоро пришлет ей письмо. И действительно, письмо пришло через неделю или две“ (см.: Гроссман Л. П. Семинарий... С. 67).

С. 59. Да и греха такого нет и не может быть на всей земле, какого бы не простил господь воистину кающемуся ~ О покаянии лишь заботься, непрестанном, а боязнь отгони вовсе. — Ср.: „Нет греха непростительного — кроме греха нераскаянного“ — Исаак Сирин. Слова подвижнические. М., 1858. С. 12. Это издание имелось в библиотеке Достоевского (см.: Гроссман Л. П. Семинарий... С. 45). Мысль, высказанная здесь старцем, нередко встречается в богословской литературе.

С. 59. А об одном кающемся больше радости в небе, чем о десяти праведных, сказано давно. — Ср.: „...на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии“ (Евангелие от Луки, гл. 15, ст. 7).

С. 61. ...гантированную... — в перчатке (от франц. ganter — надевать перчатки).

С. 62. Обдорск — нынешний г. Салехард, некогда самое северное село Березовского уезда Тобольской губернии.

С. 62—63. — Как же вы дерзаете делать такие дела ~ Всё от бога. — Подобный эпизод рассказан Парфением. Однажды в странствиях своих он зашел в Оптину пустынь, где наблюдал, как женщины благодарили старца Леонида за исцеление одной из них. Пораженный Парфений воскликнул: „Отче святый, как вы дерзаете творить такие дела?..“. Старец ответил: „Отец афонский! я сие сотворил не своею властию, но это сделалось по вере приходящих, и действовала благодать святого духа <...> а сам я человек грешный“ (Парфений. Сказание... Ч. 1. С. 279—280).

С. 64. ...и только „вырастет лопух на могиле“, как прочитала я у одного писателя. — Имеются в виду слова Базарова в романе И. С. Тургенева „Отцы и дети“ (1862): „...я и возненавидел этого последнего мужика, Филиппа или Сидора, для которого я должен из кожи лезть и который мне даже спасибо не скажет... да и на что мне его спасибо? Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет; ну, a дальше?“ (Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Соч. М., 1981. Т. 7. С. 120—121). Об отношении Достоевского к Тургеневу, и в частности к роману „Отцы и дети“, см.: Никольский Ю. Тургенев и Достоевский. (История одной вражды). София, 1921; Долинин А. Тургенев в „Бесах“ // Ф. М. Достоевский: Статьи и материалы. Сб. 2 / Под ред. А. С. Долинина. М.; Л., 1924. С. 119—138; Фридлендер Г. М. К спорам об „Отцах и детях“ // Рус. лит. 1959. № 2. С. 136—138; Вялый Г. А. О психологической манере Тургенева (Тургенев и Достоевский) // Там же. 1968. № 4. С. 34—50. Тюнькин К. И. Базаров глазами Достоевского // Достоевский и его время / Под ред. В. Г. Базанова и Г. М. Фридлендера. Л., 1971. С. 108—119; Буданова Н. Ф. Достоевский и Тургенев: Творческий диалог. Л., 1987.

С. 69. По поводу вопроса о церковно-общественном суде и обширности его права ответили журнальною статьею одному духовному лицу,

643

написавшему о вопросе сем целую книгу... — Прообразом этого „лица“ явился М. И. Горчаков, профессор Петербургского университета и автор статьи „Научная постановка церковно-судного права“ (Сборник государственных знаний / Под ред. В. П. Безобразова. СПб., 1875. Т. 2. С. 223—270; этот том имелся в библиотеке Достоевского, — см.: Гроссман Л. П. Семинарий... С. 40). Горчаков пытается примирить „государственников“ и „церковников“. Симпатии его лежат на стороне последних, однако, стараясь согласовать желания духовенства с существующим государственным правом и считая это право незыблемым, он невольно оказывается в лагере „государственников“. Значение статьи Горчакова для дискуссии о церковном суде в „Братьях Карамазовых“ указано Л. П. Гроссманом. См.: Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 10 т. М., 1956. Т. 10. С. 490.

С. 69. Духовное лицо, которому я возражал, утверждает, что церковь занимает точное и определенное место в государстве. — Ср. слова Горчакова: „...церковь следует понимать <...> как общество и установление, занимающие определенное положение в государстве“ (Сборник государственных знаний. Т. 2. С. 233).

С. 70. — Чистейшее ультрамонтанство! — вскричал Миусов... — Э, да у нас и гор-то нету! — воскликнул отец Иосиф... — Каламбур основан на буквальном восприятии слова ультрамонтанство (от лат. ultra montis — буквально: за горами, по ту сторону гор). Ультрамонтанство — возникшее в XV в. течение в католической церкви, сторонники которого, стремились целиком подчинить церковь папе, отстаивая его право на вмешательство в светские дела любого государства. В XIX в. ультрамонтанство особенно распространилось в качестве реакционного противовеса революционному движению. В 1870 г. на Ватиканском соборе ультрамонтанам удалось провести догмат о непогрешимости папы в делах веры. Это обстоятельство имело важное значение в размышлениях Достоевского о судьбах католической церкви.

С. 70. ...„ни один общественный союз не может и не должен присваивать себе власть — распоряжаться гражданскими и политическими правами своих членов“. — Ср.: „...ни один общественный союз, допущенный в государстве для достижения своих особенных целей, не в праве, не может и не должен присвоивать себе власти — распоряжаться гражданскими и политическими правами своих членов“ (Сборник государственных знаний. Т. 2. С. 236).

С. 70. ...„уголовная и судно-гражданская власть не должна принадлежать церкви ~ „церковь есть царство не от мира сего“... — Почти дословный пересказ статьи Горчакова: „Церковь — царство не от мира сего: уголовная и судно-гражданская власть не должна ей принадлежать и несовместима с природою ее, и как божественного установления, и как союза людей, соединенных для религиозных целей“ (Сборник государственных знаний. Т. 2. С. 237).

С. 70. В святом Евангелии слова „не от мира сего“ не в том смысле употреблены. — Имеются в виду слова Христа, сказанные Пилату: „Царство мое не от мира сего: если бы от мира сего было Царство Мое, то служители Мои подвизались бы за Меня, чтобы Я не был предан иудеям; но ныне Царство Мое не отсюда“ (Евангелие от Иоанна, гл. 18, ст. 36).

С. 70. Церковь же есть воистину царство ~ на что имеем обетование... — Ср. например: „...Бог Небесный воздвигнет царство, которое вовеки не разрушится, и царство это не будет передано другому народу; оно сокрушит и разрушит все царства, а само будет стоять вечно...“ (Книга пророка Даниила, гл. 2, ст. 44).

С. 70—71. Когда же римское языческое государство ~ языческим

644

по-прежнему... — Христианство сделалось государственной религией Римской империи в начале IV в. В 325 г. императором Константином I был созван первый (Никейский) вселенский собор, состоявший из представителей церковной иерархии. На соборе был выработан Символ веры — свод догматов христианской религии — и оформлен союз церкви с государственной, светской властью: император был признан главой церкви, представителем Христа на земле. В черновиках к „Братьям Карамазовым“ Достоевский записывает: „Государственное и языческое это всё равно“ (XV, 208).

С. 71. Но в Риме, как в государстве, слишком много осталось от цивилизации и мудрости языческой, как например самые даже цели и основы государства. — Противоречие между „целями“ и „основами“ церкви и государства здесь рассматривается как продолжение борьбы между христианством и язычеством. Такое представление, которое разделял и Достоевский-публицист, восходит к славянофильским концепциям. „Христианство... — пишет А. С. Хомяков, — представляло идеи единства и свободы, неразрывно соединенные в нравственный закон взаимной любви. Юридический характер римского мира не мог понять этого закона“, и „влияние римской стихии“ было таково, что „Западная Европа“ развивалась не под влиянием христианства, но под влиянием латинства, т. е. христианства односторонне понятого как закон внешнего единства“ .(см.: Хомяков А. С. Полн. собр. соч. 2-е изд. М., 1878. Т. 1. С. 148). По мысли Хомякова, разделяемой и другими славянофилами, Запад объединился „в общем уважении к городу Риму <...> Обоготворение политического общества, истинная сущность римской образованности, было так тесно связано с нею, что западный человек не мог понять самой церкви на земле иначе, как в государственной форме. Ее единство должно было быть принудительным, и родилась инквизиция с ее судом над совестью и казнью за неверие. Епископ римский должен был домогаться власти светской, и он достиг ее“ (там же. С. 206—207).

С. 71. ...как „всякий общественный союз“ или как „союз людей для религиозных целей“... — Ср. у Горчакова: „Церковь, как общество, с точки зрения права, по самому существу своему, имеет точно такое же значение, как и всякий другой общественный союз, сложившийся в государстве для определенных самостоятельных целей“ (Сборник государственных знаний. Т. 2. С. 235; см. также с. 237).

С. 72. По русскому же пониманию ~ и ничем иным более. — В период работы над „Братьями Карамазовыми“ идеи такого рода, как вспоминает Вл. С. Соловьев (см.: Три речи в память Достоевского // Соловьев Вл. С. Собр. соч. СПб., 1912. Т. 3. С. 198, 199—205), привлекали Достоевского. В последнем выпуске „Дневника“ (1881) Достоевский пишет: „Вся глубокая ошибка их (интеллигентных людей. — Ред.) в том, что они не признают в русском народе церкви. Я не про здания церковные теперь говорю и не про причты, я про наш русский «социализм“ теперь говорю (и это обратно противоположное церкви слово беру именно для разъяснения моей мысли, как ни показалось бы это странным), цель и исход которого всенародная и вселенская церковь, осуществленная на земле, поколику земля может вместить ее. Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово. И если нет еще этого единения, если не созижделась еще церковь вполне, уже не в молитве одной, а на деле, то все-таки инстинкт этой церкви и неустанная жажда ее, иной раз даже почти бессознательная, в сердце многомиллионного народа нашего несомненно присутствуют. Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского: он

645

верит, что спасется лишь в конце концов всесветным единением во имя Христово. Вот наш русский социализм!“ (XXVII, 18—19).

С. 72. ...это, стало быть, осуществление какого-то идеала, бесконечно далекого, во втором пришествии. — Говорится о втором пришествии Христа. Сроки его, по Евангелию, неизвестны, но оно должно быть перед концом мира, когда земля исполнится беззаконий, и „восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения...“ (Евангелие от Матфея, гл. 24, ст. 7). О мотивах второго пришествия в „Братьях Карамазовых“ см.: Ветловская В. Е. Достоевский и поэтический мир Древней Руси (Литературные и фольклорные источники „Братьев Карамазовых“) // Труды отдела древнерусской литературы. Л., 1974. Т. 28. С. 296—307.

С. 74—75. В Риме же так уж тысячу лет вместо церкви провозглашено государство. — Папская, или Церковная, область (столица — Рим) возникла в 756 г. и в качестве особого теократического государства существовала до 1870 г. Так же, как и теоретики славянофильства (А. С. Хомяков, И. В. Киреевский, Ю. Ф. Самарин), Достоевский считал, что западная католическая церковь строится не на основе христианской любви, а на „государственной“ основе власти и подчинения. Говоря о Западе, он писал: „...церковь, замутив идеал свой, давно уже и повсеместно перевоплотилась там в государство“ (XXVI, 167).

С. 75. И нечего смущать себя временами и сроками, ибо тайна времен и сроков в мудрости божией, в предвидении его и в любви его. — Ср. слова Христа: „...не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в своей власти“ (Деяния апостолов, гл. 1, ст. 7; см. также: Первое послание к фессалоникийцам, гл. 5, ст. 1—2).

С. 75. ...накануне своего появления, при дверях. — Слова восходят к рассказу Христа о знамениях, по которым можно будет узнать о времени его второго пришествия: „...так, когда вы увидите все сие, знайте, что близко, при дверях“ (Евангелие от Матфея, гл. 24, ст. 33; ср. также: Евангелие от Марка, гл. 13, ст. 29).

С. 76. Это папе Григорию Седьмому не мерещилось! — Григорий VII — в 1073—1085 гг. папа римский, в своей деятельности руководствовавшийся мыслью о превосходстве церкви над государством и стремившийся поставить себя (и соответственно — своих преемников) во главе церковной и светской иерархии. Власть папы, с его точки зрения, вполне самостоятельна и безгранична.

С. 76. ...не церковь обращается в государство, поймите это. То Рим и его мечта. То третье диаволово искушение! — Имеется в виду третье (согласно Евангелию от Матфея) искушение Христа властью и славой: „Опять берет Его диавол на весьма высокую гору, и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: все это дам Тебе, если, падши, поклонишься мне. Тогда Иисус говорит ему: отойди от меня, сатана“ (Евангелие от Матфея, гл. 4, ст. 8—10).

С. 76. ...вскоре после декабрьского переворота... — Имеется в виду переворот, совершенный 2 декабря 1851 г. Луи Наполеоном Бонапартом (1808—1873).

С. 79. ...вообще европейский либерализм, и даже наш русский либеральный дилетантизм, часто и давно уже смешивает конечные результаты социализма с христианскими. — В записной тетради 1864—1865 гг. (очевидно, для публицистической статьи) Достоевский замечает: „NB. О социалистах (глубокая противуположность социализму христианства)“ (ХХ, 190). В 1870-е годы Достоевский задумывает цикл статей на эту тему, о чем сообщает в письме М. П. Погодину от

646

26 февраля 1873 г.: „Моя идея в том, что социализм и христианство — антитезы“ (XXIX, кн. 1, 262).

С. 80. Антропофагия (греч. ΄ανρωποφάγοζ ) — людоедство.

С. 80. ...для каждого частного лица ~ не верующего ни в бога, ни в бессмертие свое, нравственный закон природы должен немедленно измениться в полную противоположность прежнему, религиозному... — Ср. рассуждение французского ученого и моралиста Б. Паскаля (1623—1662): „Несомненно, что из того, смертна душа или бессмертна, вытекает полное различие в морали“ (Паскаль Б. Мысли (о религии). М., 1905, С. 239).

С. 80. Нет добродетели, если нет бессмертия. — Ср. слова Пьера в „Войне и мире“: „Ежели есть бог и есть будущая жизнь, то есть истина, есть добродетель“ (Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. М.; Л., 1930. Т. 10. С. 177).

С. 81. ...„горняя мудрствовати и горних искати, наше бо жительство на небесех есть“. — Слова старца объединяют в одно целое разные места из двух посланий апостола Павла: 1) „Итак, если вы воскресли со Христом, то ищите горнего <...> о горнем помышляйте, а не о земном“ (Послание к колоссянам, гл. 3, ст. 1—2); 2) „Ибо многие <...> поступают как враги креста Христова; их конец — погибель, их бог — чрево, и слава их — в сраме: они мыслят о земном. Наше же жительство — на небесах“ (Послание к филиппийцам, гл. 3, ст. 18—20).

С. 81. Это мой почтительнейший, так сказать, Карл Мор ~ Regierепder Graf von Moor! — Трагедия Фр. Шиллера „Разбойники“ (1781) играет в романе важную роль. В письме Н. Л. Озмидову от 18 августа 1880 г. Достоевский говорит: „10-ти лет от роду я видел в Москве представление «Разбойников“ Шиллера с Мочаловым и, уверяю Вас, это сильнейшее впечатление, которое я вынес тогда, подействовало на мою духовную сторону очень плодотворно“ (XXX, кн. 1, 212 и 372). „Разбойники“ Шиллера в свое время были переведены на русский язык братом писателя, M. M. Достоевским. Получив этот перевод, Достоевский одобрительно откликнулся на него в письме брату летом 1844 г. (XXVIII, кн. 1, 89). Некоторое время Ф. М. Достоевский был занят хлопотами по изданию этого перевода. Он был опубликован в Собрании сочинений Шиллера, вышедшем под редакцией Н. В. Гербеля (см.: Шиллер. Драматические сочинения в переводах русских писателей. СПб., 1857. Т. 3) и имевшемся в библиотеке Достоевского (см.: Гроссман Л. П. Семинарий... С. 31). Этот перевод Достоевский, по-видимому, читал своим детям, как об этом вспоминает дочь писателя (см.: Достоевская Л. Ф. Достоевский в изображении его дочери Л. Достоевской. М.; Пг., 1922. С. 88—89). Федор Павлович сближает с благородным Карлом Моором Ивана, а с коварным Францем Моором — Дмитрия. Как выясняется в дальнейшем, он заблуждается, потому что, подобно Францу Моору, предательскую роль по отношению к отцу и брату играет именно Иван.

С. 82. Обвиняют в том, что я детские деньги за сапог спрятал и взял баш на баш... — В записной тетради Достоевского 1876—1877 гг. среди разных заметок имеется следующая: „— А они думают, что я за сапог (деньги) спрятал (т. е. украл)“ (XXIV, 245). Баш на баш (от татарского „баш“, т. е. голова) — ровно столько же. В подготовительных материалах к „Братьям Карамазовым“ Достоевский переводит это выражение: „сто на сто“ (XV, 212).

С. 82. ...имевшего Анну с мечами на шее... — Орден св. Анны, учрежденный в 1735 г. герцогом голштинским, был включен в число русских орденов при Павле I (в 1797 г.). С 1855 г. к ордену св. Анны, как и к другим орденам, жалуемым за военные заслуги, присоединяли два

647

накрест лежащих меча. Орден св. Анны имел четыре степени; только орден первой степени, дававшийся редко, принадлежал к числу особо высоких наград.

С. 83. — Бесстыдник и притворщик! — неистово рявкнул Дмитрий Федорович. — Эта сцена между Федором Павловичем, Дмитрием и Зосимой восходит некоторыми мотивами к „Скупому рыцарю“ Пушкина (1826—1830). См.: Бем А. Л. „Скупой рыцарь“ в творчестве Достоевского // О Достоевском / Под ред. А. Л. Бема. Прага, 1936. Вып. 3. С. 115—117.

С. 83. ...которой даже имени не смею произнести всуе из благоговения к ней... — См. ниже, примеч. к с. 548.

С. 84. ...я в ту же минуту вызвал бы вас на дуэль... на пистолетах, на расстоянии трех шагов... через платок! через платок! — Повторяются мотивы драмы Фр. Шиллера „Коварство и любовь“ (1784) (д. 4, сц. 3). См.: Шиллер. Драматические сочинения в переводах русских писателей, изд. под ред. Н. В. Гербеля. СПб., 1859. С. 285. Комизм ситуации заключается в том, что Федор Павлович берет на себя роль молодого, благородного и вспыльчивого Фердинанда, оставляя Мите роль старого и трусливого гофмаршала.

С. 85. Она, может быть, в юности пала, заеденная средой... — Поздний Достоевский не принимал теории, согласно которой человек есть продукт социальной среды и обстоятельств. По убеждению Достоевского, человек не исчерпывается и не должен исчерпываться ими. В противоположность теории среды Достоевский выдвигает христианство, „которое, вполне признавая давление среды <...> ставит, однако же, нравственным долгом человеку борьбу со средой, ставит предел тому, где среда кончается, а долг начинается“ (Дневник писателя. 1873. III. „Среда“. См.: XXI, 16). Вместо этой теории среды, снимающей, по мнению писателя, всякую ответственность с человека, Достоевский выступил с проповедью вины каждого перед всеми и за всех (там же).

С. 85. ...но она „возлюбила много“, а возлюбившую много и Христос простил... — Достоевский воспользовался толкованием евангельского текста (Евангелие от Луки, гл. 7, ст. 47) в речи адвоката Е. И. Утина (1843—1894), выступавшего в качестве защитника в деле Каировой (см. ХХIII, 5—20). Достоевский писал об этом в майском номере „Дневника писателя“ за 1876 г.: „Г-н защитник в конце своей речи применил к своей клиентке цитату из Евангелия: «она много любила, ей многое простится“. Это, конечно, очень мило. Тем более, что г-н защитник отлично хорошо знает, что Христос вовсе не за этакую любовь простил «грешницу“. Считаю кощунством приводить теперь это великое и трогательное место Евангелия; вместо этого не могу удержаться, чтобы не привести одного моего давнишнего замечания, очень мелкого, но довольно характерного. Замечание это, разумеется, нисколько не касается г-на Утина. Я заметил еще с детства моего, с юнкерства, что у очень многих подростков, у гимназистов (иных), у юнкеров (побольше), у прежних кадетов (всего больше) действительно вкореняется почему-то с самой школы понятие, что Христос именно за эту любовь и простил грешницу, то есть, именно за клубничку или, лучше сказать, за усиленность клубнички, пожалел, так сказать, привлекательную это немощь <...> Повторяю, г-н Утин, уж конечно, отлично знает, как надо толковать этот текст, и для меня сомнения нет, что он просто пошутил в заключение речи, но для чего — не знаю» (см.: XXIII, 19—20). Об этом же эпизоде в деле Каировой впоследствии вспоминал А. Ф. Кони (статья „Приемы и задачи прокуратуры“): „Защищая женщину, имевшую последовательно ряд любовников и отравившую жену последнего из них, он (имеется

648

в виду Утин. — Ред.), ссылаясь на прошлое подсудимой, просил об оправдании, приводя в пример Христа, простившего блудницу «зане возлюбила много“, что дало повод обвинителю заметить, что защитник, по-видимому, не различает разницы между много и многих“ (см.: Кони А. Ф. Собр. соч.: В 8 т. М, 1967, Т. 4. С. 131).

С. 87. ...все-таки вы родственник, как ни финтите, по святцам докажу... — Святцы — список христианских святых и праздников в календарном порядке на двенадцать месяцев года, месяцесловов. По ним нельзя доказать родства.

С. 87. Эскапад(а) (франц. escapade — проказа, шалость) — здесь: выходка.

С. 89. ...что сей сон значит? — В 1860—1870-х годах распространенное выражение. Часто встречается у M. E. Салтыкова-Щедрина (см.: Борщевский С. Щедрин и Достоевский: История их идейной борьбы. М., 1956. С. 313). Представляет собой перефразировку стихов Пушкина из сказки „Жених“ (1825):

...Что ж твой сон гласит?
Скажи нам, что такое?..

С. 90. Благоглупости — словообразование M. E. Салтыкова-Щедрина (впервые — в рассказе „Деревенская тишь“, 1863). См.: Борщевский С. Щедрин и Достоевский... С. 313.

С. 90. ...хотя всегда между двух стульев садишься... — Слова, которыми M. E. Салтыков-Щедрин характеризовал позицию Достоевского и редакции „Времени“ в своей полемической статье „Тревоги «Времени““ (1863). См. об этом: Борщевский С. Щедрин и Достоевский... С. 313—314.

С. 91. Певец женских ножек, Пушкин, ножки в стихах воспевал... — См. наст. изд. Т. 10, примеч. к с. 90.

С. 94. В любви к свободе, к равенству, братству найдет... — Свобода, равенство, братство (Liberté, Égalité, Fraternité) — лозунги Великой французской революции. Часто упоминаются Достоевским. Их критический анализ см. в „Зимних заметках о летних впечатлениях“ (1863).

С. 94. ...если я-де не соглашусь на карьеру архимандрита ~ непременно к отделению критики... — Достоевский полемически обыгрывает ряд фактов из биографии Г. З. Елисеева (1821 —1891). Г. З. Елисеев, как и Ракитин, начал свой жизненный путь семинаристом. Природный ум и образованность открывали ему блестящую духовную карьеру. 23-х лет Елисеев уже был профессором Казанской духовной академии и в это время писал и публиковал книги духовного содержания. Но в начале 1860-х годов он порывает с духовной средой, приезжает в Петербург, где становится сотрудником „Искры“,а вскоре и членом ее редакции. Затем, не прекращая работы в „Искре“, Елисеев переходит в „Современник“. Здесь он заведует „Внутренним обозрением“ и становится одним из руководителей журнала, популярным среди передовой интеллигенции и революционной молодежи. См. об этом: Дороватовская-Любимова В. С. Достоевский и шестидесятники („Искра“, „Современник“, Чернышевский) // Достоевский. (Сборник статей). М., 1928. С. 16—17.

С. 95. ...пока не выстрою капитальный дом в Петербурге... — К теме литераторов, наживших литературой себе дома (имеются в виду факты из жизни Г. Е. Благосветлова (1824—1880) и А. А. Краевского (1810—1889)), Достоевский возвращался неоднократно. В одной из статей „Гражданина“ за 1873 г. среди рассуждений о всеобщем воодушевлении, наступившем после 1861 г., между прочим говорилось: „В

649

таком состоянии бумажные фабриканты, типографщики, книгопродавцы, чиновники по делам печати и иные журналисты выиграли кое-что, иные даже много (редакции „Голоса“ и „Дела“ выстроили себе дома), ибо писалось много и печаталось много, но что выиграла от всего Россия, — это другой вопрос...“ (Гражданин. 1873. № 39. С. 1051; ср. также: № 43. С. 1165 („Последняя страничка“)).

С. 95. ...у Нового Каменного моста через Неву, который проектируется, говорят, в Петербурге, с Литейной на Выборгскую... — Имеется в виду Литейный мост — второй постоянный мост через Неву в Петербурге, построенный в 1875—1879 гг.

С. 97. Бламанже (франц. blanc-manger) — желе из сливок или миндального молока.

С. 100. ...знаете вы, что такое фон Зон? Процесс такой уголовный был: его убили в блудилище ~ А когда заколачивали, то блудные плясавицы пели песни и играли на гуслях, то есть на фортоплясах? — Дело об убийстве фон Зона разбиралось в С.-Петербургском окружном суде 28 и 29 марта 1870 г. Фон Зона заманили в притон в центре Петербурга, недалеко от Сенной площади, отравили, зверски убили и ограбили. Когда совершалось убийство и „пошли в ход ремень, плед, утюги“, — одна из соучастниц преступления, как говорил потом ее защитник, „садится за фортепияно, стучит руками и ногами и заглушает крики и стоны несчастной жертвы“ (см.: Спасович В. Д. Соч. 2-е изд. СПб., 1913. Т. 5. С. 124). Об этом преступлении в Петербурге много говорили, о нем писали в газетах. См.: Гроссман Л. П. 1) Семинарий... С. 66—67 (примеч. А. Г. Достоевской) ; 2) Жизнь и труды Ф. М. Достоевского: Биография в датах и документах. М.; Л., 1935. С. 187. Достоевский не раз упоминает об убийстве фон Зона. Блудилище — слово, обозначающее в древних текстах притоны разврата. Плясавица, блудная плясавица — обычно говорится о дочери царя Ирода, потребовавшей у отца в награду за свою пляску голову Иоанна Крестителя (Евангелие от Матфея, гл. 14, ст. 6—11; от Марка, гл. 6, ст. 21—28). См., например: Парфений. Сказание... Ч. 4. С. 85.

С. 101. ...но я рыцарь чести и хочу высказать. Да-с, я рыцарь чести... — Возможно, что эта самоаттестация героя служит ироническому снижению слов Тургенева, сказанных о Белинском: „Люди, которые, судя о нем наобум, приходили в негодование от его «наглости“, возмущались его «грубостью“, писали на него доносы, распространяли про него клеветы, — эти люди, вероятно, удивились бы, если б узнали, что у этого циника душа была целомудренная до стыдливости, мягкая до нежности, честная до рыцарства...» (Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Соч. Т. 11. С. 25). „Воспоминания о Белинском“ Тургенева впервые напечатаны в „Вестнике Европы“ (1869, № 4). Иначе об этом см.: Komarowitsh W. Dostojewski und George Sand // Dostojewski. Die Urgestalt der „Brüder Karamazoff“. München, 1928. S. 206; Бем А. Л. „Скупой рыцарь“ в творчестве Достоевского. С. 117—118.

С. 101. Святыми отцами установлено исповедание на ухо, тогда только исповедь ваша будет таинством, и это издревле. — До XIII в. у христиан существовала публичная (открытая) исповедь. Индивидуальная („тайная“) исповедь была установлена папой Иннокентием III на Латеранском соборе в 1215 г. (см.: Емелях Л. И. Происхождение христианского культа. Л., 1971. С. 137). Но публичная исповедь продолжала существовать и после установления индивидуальной. Один из отцов церкви Иоанн Лествичник (VII в.) в своем уставе монашеской жизни, положенном в основу многих монашеских уставов, в том числе и русских, пишет: „...исповедуем доброму судии нашему (т.е. наставнику.— Ред.)

650

согрешения наши наедине; если же повелит, то и при всех, ибо язвы объявляемые не преуспевают...“ (Иоанн Лествичник. Лествица. М., 1873. С. 39).

С. 101. ...в хлыстовщину втянешься... — Хлысты — религиозная секта, возникшая в России в XVII в. Главный догмат хлыстов — воплощение божества в человека во время экстатического обряда, цель которого заключается в очищении человеческого тела от „нечистой силы“.

С. 101. Синод (греч. σύνοδοζ — сходка, собрание) — высший орган управления православной церковью в России. Учрежден Петром I в 1721 г.

С. 102. „Поцелуй в губы и кинжал в сердце“, как в „Разбойниках“ Шиллера. — В переводе М. М. Достоевского эта фраза Карла Моора звучит так: „Люди, люди! лживое, коварное отродье крокодилов! Вода — ваши очи, сердце — железо! На уста поцелуй, кинжал в сердце!“ (д. 1, сц. 2; см.: Шиллер. Драматические соч. в пер. рус. писателей. СПб., 1857 Т. 3. С. 31).

С. 102. Фактори — одна из марок портвейна.

С. 102. Братья Елисеевы — виноторговцы, владельцы магазинов и складов. Фирма Елисеевых по обширности торговли и качеству вин была одной из первых в России.

С. 103. Вы меня на семи соборах проклинали... — Из вселенских соборов (съездов высшего духовенства христианской церкви) православная церковь признает лишь семь первых, состоявшихся до разделения церквей (1054). Начиная с первого вселенского собора, на котором было осуждено как ересь арианство, почти на каждом из них кто-нибудь подвергался проклятию и осуждению.

С. 103. Непщевать (др.-рус. непьщевати, непщевати) — думать, полагать, рассуждать; не обращать внимания; см.: Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. СПб., 1902. Т. 2. Стб. 420).

С. 103. Мамуровка — наливка из красной морошки, или мамуры.

С. 108. „Во лузях“ — народная плясовая песня, в которой молодая девушка просит отца не выдавать ее замуж за старого (в некоторых вариантах и за молодого), а выдать за „ровнюшку“ (см.: Великорусские народные песни / Изд. А. И. Соболевским. СПб., 1896. Т. 2. № 299—306). Судя по записным тетрадям 1880—1881 гг., Достоевский собирался дать анализ этой и некоторых других фольклорных песен (см.: XXVII, 45).

С. 108. Когда же родился, то поразил его сердце скорбью и ужасом. Дело в том, что родился этот мальчик шестипалым. — Ср.: „...всякий ребенок, родившийся с физическими и душевными недостатками, в глазах суеверного народа был существо, в котором поселился нечистый дух“ (Афанасьев А. Поэтические воззрения славян на природу. М., 1869. Т. 3. С. 106).

С. 108. Причт (причет) — все духовенство какой-либо церкви.

С. 109. Любил книгу Иова, добыл откуда-то список слов и проповедей „богоносного отца нашего Исаака Сирина“... — Об отношении Достоевского к книге Иова см. ниже, примеч. к с. 327. Исаак Сирин (Сирианин) — один из отцов церкви, христианский подвижник и писатель VII в. Впервые переведен на славянский язык Паисием Величковским. См. также выше, примеч. к с. 59.

С. 110. ...городская юродивая ~ по прозвищу Лизавета Смердящая... — А. М. Достоевский в своих воспоминаниях рассказывает о „дурочке Аграфене“, которая, по-видимому, послужила прообразом Лизаветы Смердящей: „В деревне у нас была дурочка, не принадлежавшая ни

651

к какой семье; она все время проводила шляясь по полям, и только в сильные морозы зимой ее насильно приючивали к какой-либо избе. Ей уже было тогда лет 20—25; говорила она очень мало, неохотно, непонятно и несвязно; можно было только понять, что она вспоминает постоянно о ребенке, похороненном на кладбище. Она, кажется, была дурочкой от рождения, и, несмотря на свое таковое состояние, претерпела над собою насилие и сделалась матерью ребенка, который вскоре и умер. Читая впоследствии в романе брата Федора Михайловича «Братья Карамазовы“ историю Лизаветы Смердящей, я невольно вспоминаю нашу дурочку Аграфену“ (Достоевский А. М. Воспоминания. Л., 1930. С. 62—63). Первые записи о Лизавете Смердящей появляются в черновых тетрадях Достоевского 1874—1875 гг.

С. 113. Статский советник — один из гражданских чинов дореволюционной России, 5-го класса, соответствовал воинскому званию полковника.

С. 118. Слава Высшему на свете / Слава Высшему во мне!.. — Стихи Мити, повторенные им впоследствии еще раз (см. с. 453), восходят, возможно, к словам „многочисленного воинства небесного“, которое в Евангелии славит бога при рождении Христа: „...слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение“ (Евангелие от Луки, гл. 2, ст. 14).

С. 118. Не верь фантому. — Фантом (франц. fantôme) — призрак, видение. Здесь: не верь тому, что видишь.

С. 118. Не верь толпе пустой и лживой, // Забудь сомнения свои... — строки из стихотворения Н. А. Некрасова „Когда из мрака заблужденья...“, напечатанного в 1846 г. в № 4 „Отечественных записок“ Достоевский его цитирует и по-своему толкует в „Селе Степанчикове“ и „Записках из подполья“. Писатель прочел это стихотворение Некрасова 21 ноября 1880 г. на публичном чтении в пользу Литературного фонда (см.: Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 352).

С. 120. ...он попался ко мне, как золотая рыбка старому дурню рыбаку в сказке. — Имеется в виду „Сказка о рыбаке и рыбке“ А. С. Пушкина (1833).

С. 120. Будь, человек, благороден! — из стихотворения Гете „Божественное“ (1783) в переводе А. Н. Струговщикова:

Будь, человек, благороден!
Будь сострадателен, добр!

Лишь возвышенное чувство,
Чувство чести и добра
Отличает человека
От других земных существ!

(Струговщиков А. Стихотворения, заимствованные из Гете и Шиллера. СПб., 1845. Кн. 1. С. 18). Перевод Струговщикова под названием „Человеку“ был впервые опубликован в „Отечественных записках“ (1842. Т. 24. Отд. 1. С. 1—2).

С. 120. Я хотел бы начать... мою исповедь гимном к радости Шиллера. An die Freude! — Знаменитое стихотворение Фр. Шиллера (1785) — классический памятник гуманизма и оптимизма XVIII в. В гимне Шиллера радость прославляется за то, что, объединяя людей братской любовью, она возводит их к небесам, к богу — средоточию и воплощению любви. К этой теме Достоевский неоднократно возвращается в „Братьях Карамазовых“.

С. 120. И Силен румянорожий / На споткнувшемся осле

652

заключительные строки стихотворения А. Н. Майкова „Барельеф“ (1842). Силен — спутник Вакха (бога вина и плодородия в греческом пантеоне).

С. 121. Робок, наг и дик скрывался... — Свою исповедь Митя начинает стихотворением Фр. Шиллера „Элевзинский праздник“ (1798), цитируя вторую, третью, четвертую строфы в переводе В. А. Жуковского: Шиллер. Полн. собр. соч. в пер. рус. писателей / Под ред. Н. В. Гербеля. 5-е изд. СПб., 1875. Т. 1. С. 57. Этот том имелся в библиотеке Достоевского (см.: Гроссман Л. П. Семинарий... С. 32).

С. 121. Чтоб из низости душою... — Первая половина седьмой строфы стихотворения Шиллера „Элевзинский праздник“ в том же переводе: Шиллер. Полн. собр. соч. в пер. рус. Писателей... Т. 1. С. 57—58.

С. 122. Я не целую землю, не взрезаю ей грудь... — Возможно, этот образ заимствован из стихотворения А. А. Фета „Пришла весна, — темнеет лес...“, посвященного Ф. И. Тютчеву:

На плуг знакомый налегли
Все, кем владеет труд упорный,
Опять сухую грудь земли
Взрезает конь и вол покорный...

Стихотворение Фета впервые напечатано: Рус. вести. 1866. № 2. С. 852.

С. 122. ...но пусть и я целую край той ризы, в которую облекается бог мой... — Образ заимствован из стихотворения Гете „Границы человечества“ (1778—1781?) в переводе А. А. Фета:

Край его ризы
Нижний целую,
С трепетом детским
В верной груди...

Опубликован в издании: Гете. Собр. соч. в пер. рус. писателей / Под ред. Н. В. Гербеля. СПб., 1878. Т. 1.С. 67—68. Издание имелось в библиотеке Достоевского. См.: Гроссман Л. П. Семинарий... С. 23.

С. 122. Душу божьего творенья... — Митя цитирует из гимна Шиллера „К радости“ в переводе Ф. И. Тютчева („Песнь радости“), сначала седьмую, затем пятую строфы. См.: Шиллер. Полн. собр. соч. в пер. рус. писателей... Т. 1. С. 624.

С. 123. ...начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. — Содом и Гоморра — библейские города, жители которых за безнравственность и беззаконие были сурово наказаны богом (Бытие, гл. 19, ст. 24—25). Идеал Мадонны и идеал содомекий — символические обозначения добра и зла, нравственной красоты и безобразия.

С. 124. Поль де Кок (1793—1871) — французский романист. Начиная с первых произведений, часто упоминается у Достоевского.

С. 125. Я ведь в этом баталионе, в линейном, хоть и прапорщиком состоял... — Линейный батальон — батальон пограничных войск. Прототип Мити Карамазова, Ильинский, служил в линейном батальоне. Прапорщик — самый младший офицерский чин в дореволюционной России.

С. 126. Бурбон — грубый, невежественный человек (так первоначально назывались офицеры, выслужившиеся из солдат; слово образовалось от имени французской королевской династии Бурбонов).

С. 134. Штабс-капитан — один из младших офицерских чинов, средний между поручиком и капитаном.

С. 134. Мокрое — распространенное название русских деревень и сел. Один из районов старого Омска, где Достоевский провел несколько лет, тоже назывался Мокрым и так обозначался на старых картах города.

653

В биографических сведениях о Чокане Валиханове, составленных Г. Н. Потаниным, говорится: „Чокан жил в это время в центре города (Омска. — Ред.), в той его части, которая называется Мокрое <...> Мокрое было тогда самой грязной в летнее время частью города; в дожди в его улицах стояли лужи во всю их ширину. Оно было расположено на правом берегу Оми, на нижней террасе, которую в большую воду иногда заливало“ (Зап. имп. Рус. геогр. о-ва по отд. этнографии / Под ред. Н. И. Веселовского, СПб., 1904. Т. 29. Соч. Чокана Чингисовича Валиханова. С. XIX).

С. 136. — Митя, ты несчастен, да! Но всё же не столько, сколько ты думаешь, — не убивай себя отчаянием, не убивай! — Ср. совет старого Моора Францу, чтобы он осторожнее писал брату: „...но, смотри, не приводи его в отчаяние!“ и дальше: „Повторяю тебе: не доводи его до отчаяния!“ („Разбойники“, д. 1,сц. 1; см.: Шиллер. Драматические соч. в пер. рус. писателей. Т. 3. С. 12).

С. 136. ...а теперь я к Грушеньке пойду ~ У ее приятелей буду калоши грязные обчищать, самовар раздувать, на посылках бегать... — Ср. в воспоминаниях Вс. С. Соловьева слова Достоевского: „Нет, кто любит, тот не рассуждает, — знаете ли, как любят! (и голос его дрогнул, и он страстно зашептал): если вы любите чисто и любите в женщине чистоту ее и вдруг убедитесь, что она потерянная женщина, что она развратна, — вы полюбите в ней ее разврат, эту гадость, вам омерзительную, будете любить в ней <...> вот какая бывает любовь!“ (Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. М., 1964. Т. 2. С. 192).

С. 136. ...и душу мою из ада извлечет... — Слова Мити восходят к молитве пророка Ионы и вводят высокую библейскую параллель к настоящим и будущим страданиям этого героя: „...отринут я от очей Твоих <...> Объяли меня воды до души моей, бездна заключила меня <...> До основания гор я нисшел, земля своими запорами навек заградила меня; но Ты, Господи боже мой, изведешь душу мою из ада. Когда изнемогла во мне душа моя, я вспомнил о Господе, и молитва моя дошла до Тебя <...> а я гласом хвалы принесу Тебе жертву; что обещал, исполню. У господа спасение!“ (Книга пророка Ионы, гл. 2, ст. 5—10).

С. 137. Чермашня (или Чермошня, или Черемошино) — так называлась деревня в Каширском уезде Тульской губернии. В 1832 г. она была куплена родителями Достоевского рядом с сельцом Даровым, приобретенным годом раньше. В конце жизни Достоевский любил вспоминать эти места своего детства, а летом 1877 г. посетил их. См. об этом: Гроссман Л. П. Жизнь и труды... С. 25—26, 265; Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 313.

С. 140. У нас валаамова ослица заговорила... — В библейском рассказе ослица Валаама, ехавшего по просьбе моавитского царя, чтобы проклясть Израиль, увидела ангела, который преградил ей путь, и остановилась. В ответ на побои Валаама она не тронулась с места, но вдруг заговорила (см.: Числа, гл. 22, ст. 21—31).

С. 141. Ты разве человек ~ ты не человек, ты из банной мокроты завелся, вот ты кто...„ — Смердяков, как оказалось впоследствии, никогда не мог простить ему этих слов. — В записной тетради Достоевского Ï876—1877 гг. среди других заметок есть следующая: „Ты всего-то из банной мокроты зародился, — сказали бы ему, как говорили, ругаючись, покойники из «Мертвого дома“ (а ведь половина, должно быть, теперь уж покойнички), когда хотели обозначить какое-нибудь бесчестное происхождение“ (XXIV, 244). Метафору этого „ругательства“ Достоевский реализует: Смердяков действительно родился в бане. Ср.: Литературное наследство. М., 1971. Т. 83. С. 72.

654

С. 141. Свет создал господь бог в первый день, а солнце, луну и звезды на четвертый день. Откуда же свет-то сиял в первый день? — О создании света, солнца, луны, звезд говорится в библейской книге Бытия (гл. 1, ст. 3—5, 14—19). Вопрос героя заимствован из „Луцидариуса“ (т. е. „Просветителя“), книги апокрифического характера, переведенной, по мнению Н. С. Тихонравова, на русский язык с немецкого (см.: Тихонравов Н. Летописи русской литературы и древности. M 1859. Т. 1. С. 44).

С. 142. „Вечера на хуторе близ Диканьки“ — первый сборник повестей Н. В. Гоголя, вышедший в свет в 1831 — 1832 гг.

С. 142. ...„Всеобщая история“ Смарагдова... — Имеется в виду учебник С. Н. Смарагдова „Краткое начертание всеобщей истории для первоначальных училищ“. СПб., 1845 (было несколько изданий).

С. 143. Опойковые сапоги — из тонкой кожи, выделанной из шкур молодых телят.

С. 143. Радужная бумажка — сторублевая (наименование возникло от ее расцветки).

С. 143. У живописца Крамского есть одна замечательная картина, под названием „Созерцатель“... — Иван Николаевич Крамской (1837—1887) — русский художник-передвижник. Картина „Созерцатель“ демонстрировалась на 6-й выставке картин Товарищества передвижных художественных выставок в Петербурге с 9 марта по 22 апреля 1878 г. Отчеты о выставке с отзывами о картине Крамского были помещены в „Петербургской газете“, „Русском мире“, „Новом времени“ и т. д. (см.: Бурова Г., Гапонова О., Румянцева В. Товарищество передвижных художественных выставок. М., 1859. Т. 2. С. 33—34, 36—38). С И. Н. Крамским, чрезвычайно высоко ставившим талант писателя, Достоевский был лично знаком. Осенью 1880 г. они встречались у А. С. Суворина (см.: Гроссман Л. П. Жизнь и труды... С. 314—315). Художнику принадлежит рисунок, изображающий Ф. М. Достоевского на смертном одре. Об этом рисунке см. рассказ А. Г. Достоевской: Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 387. Рисунок Крамского хранится в Пушкинском доме (см.: Описание рукописей и изобразительных материалов Пушкинского Дома. М.; Л., 1959. Вып. 5. И. А. Гончаров, Ф. М. Достоевский. С. 109—110).

С. 144. ...услышал ~ об одном русском солдате... — Речь идет об унтер-офицере 2-го Туркестанского батальона Фоме Данилове, взятом в плен кипчаками и погибшем в Маргелане 21 ноября 1875 г. В „Дневнике писателя“ за 1877 г. Достоевский писал, что Фома Данилов, пострадавший за веру и проявивший необычайную нравственную силу, — „эмблема России, всей России, всей нашей народной России, подлинный образ ее...“. Развивая эту мысль, Достоевский говорит дальше: „...чтоб судить о нравственной силе народа и о том, к чему он способен в будущем, надо брать в соображение не ту степень безобразия, до которого он временно и даже хотя бы и в большинстве своем может унизиться, а надо брать в соображение лишь ту высоту духа, на которую он может подняться, когда придет тому срок“ (XXV, 14).

С. 144. ...вдруг Смердяков, стоявший у дверей, усмехнулся. — О противопоставлении в романе Смердякова Фоме Данилову см.: Кубиков И. Образ Смердякова и его обобщающий смысл // Достоевский. (Сборник статей). М., 1928. С. 205—206.

С. 147. ...иезуит ты мой прекрасный... — Перефразировка стиха Пушкина из „Сказки о царе Салтане...“ (1831): „Здравствуй, князь ты мой прекрасный!“.

С. 148. ...сказано же в писании, что коли имеете веру хотя бы на

655

самое малое даже зерно и притом скажете сей горе, чтобы съехала в море, то и съедет... — Имеются в виду слова Христа: „...если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда“, и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас...“ (Евангелие от Матфея, гл. 17, ст. 20), а также: „...если будете иметь веру и не усомнитесь, не только сделаете то, что сделано со смоковницею, но если и горе сей скажете: поднимись и ввергнись в море, — будет“ (там же, гл. 21, ст. 21). См. также: Евангелие от Марка, гл. 11, ст. 23; от Луки, гл. 17, ст. 6. В некоторых житиях и сказаниях эти слова воспринимаются, как и Смердяковым, буквально (см., например: Пролог, 7 октября). Сказания о способности святых сдвигать горы известны „как у восточных, так и у западных христиан по крайней мере с XIII в. и приурочиваются по большей части к Багдаду (в западных версиях) или к Египту (в восточных и частью в западных)“ (Дурново H. H. Легенда о заключенном бесе в византийской и старинной русской литературе. М., 1905. С. 79).

С. 150. ...русского мужика, вообще говоря, надо пороть. Я это всегда утверждал. Мужик наш мошенник... — В ответе А. Д. Градовскому на критику речи о Пушкине Достоевский писал о том, что либерализм некоторых русских людей „старого времени“ вполне уживался с презрением к мужику: „Я знаю и запомнил множество интимных изречений <...>: «Рабство, без сомнения, ужасное зло <...> но если уже всё взять, то наш народ — разве это народ? Ну, похож он на парижский народ девяносто третьего года? Да он уже свыкся с рабством, его лицо, его фигура уже изображает собою раба, и, если хотите, розга, например, конечно, ужасная мерзость, говоря вообще, но для русского человека, ей-богу, розочка еще необходима: „Русского мужичка надо посечь, русский мужичок стоскуется, если его не посечь, уж такая-де нация““, — вот что я слыхивал в свое время, клянусь, от весьма даже просвещенных людей» (XXVI, 158—159).

С. 151. В ту же меру мерится, в ту же и возмерится, или как это там... — Имеются в виду слова Христа: „Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете; давайте, и дастся вам <...> ибо какою мерою мерите, такою же отмерится и вам“ (Евангелие от Луки, гл. 6, ст. 37—38). См, также: Евангелие от Матфея, гл. 7, ст. 1—2; от Марка, гл. 4. ст. 24.

С. 151. ...любим пуще всего девок по приговору пороть... — По положению 1861 г. гражданские и уголовные дела крестьян (в установленных законом пределах) решал волостной суд, выбиравшийся крестьянами из своей среды. Наряду с волостным судом, институтом вполне официальным, и нередко в обход ему существовали неофициальные сельские суды, суды стариков и т. д. Приговоры и тех и других крестьянских судов допускали всевозможные злоупотребления в силу невежества или недобросовестности. Порка в качестве меры наказания зачастую выражала решение крестьянского суда по разным вопросам. Все это обсуждалось в печати 1860—1870-х годов. „Гражданин“, редактируемый Достоевским, тоже участвовал в этом обсуждении (см.: Гражданин. 1873. № 8, 32 и др.).

С. 151. Каковы маркизы де Сады, а? — Маркиз де Сад (1740—1814) — литературное имя французского писателя Донасьена Альфонса Франсуа, графа де Сада, автора произведений, изображающих утонченный разврат и жестокость. Имя де Сада стало нарицательным, так оно и употреблено в данном случае. Достоевский неоднократно упоминает де Сада в своих произведениях и черновиках начиная с „Униженных и оскорбленных“. О де Саде и Достоевском см.:

656

Бицилли П. К вопросу о внутренней форме романа Достоевского. Приложение 3: Де-Сад, Лакло и Достоевский // Годишник на Софийск. ун-т. Ист.-филол. фак. 1945—1946. Т. 42. С. 59—63. О де Саде см. также: Ерофеев В. Метаморфоза одной литературной репутации: Маркиз де Сад, садизм и XX век // Вопр. лит. 1973. № 4. С. 135—168.

С. 152. ...есть бог или нет? Только серьезно! ~ Нет, нету бога. ~ — А черт есть? — Нет, и черта нет. — Этот диалог между Федором Павловичем и сыновьями и некоторые мотивы одной из следующих книг романа („Рго и contra“) напоминают аллегорический диалог между жизнью и молодым поколением, как он был изображен в одном из „Писем хорошенькой женщины“, печатавшихся в редактируемом Достоевским „Гражданине“ за подписью: Вера N (В. П. Мещерский). См.: Гражданин. 1874. № 7. С. 209.

С. 153. ...il у a du Piron là-dedans. — Алексис Пирон (1689—1773) — французский поэт и драматург. Первыми своими произведениями приобрел репутацию скабрезного писателя, что впоследствии помешало выбору Пирона в академию (см. ниже, примеч. к с. 473). О Пироне рассказывались анекдоты, ему приписывались остроумные и злые эпиграммы. В конце жизни он стал религиозен и занялся религиозной поэзией, однако былая слава за ним оставалась.

С. 153. Есть в нем что-то мефистофелевское или, лучше, из „Героя нашего времени“... Арбенин али как там... — Арбенин — герой драмы Лермонтова „Маскарад“ (впервые напечатана с купюрами в 1842 г.). Федор Павлович, вероятно, сознательно путает его с Печориным.

С. 154. „Наафонил я, говорит, на своем веку немало“. — Наафонил — неологизм, образованный от слова Афон (см. примеч. к с. 32).

С. 155. Для меня мовешек не существовало ~ Даже вьельфильки... — Мовешки (франц. mauvais) — дурнушки. Вьельфильки (франц. vieille fille) — старые девы.

С. 156. ...особенно богородичные праздники наблюдала. — Имеются в виду праздники в честь богородицы. Основные из них — Рождество богородицы (8 сент. ст. ст.); Введение во храм (21 нояб. ст. ст.); Благовещение (25 марта ст. ст.); Покров (1 окт. ст. ст.); Успенье (15 авг. ст. ст.).

С. 159. — Он меня дерзнул! — Фраза из Сибирской тетради Достоевского, № 243.

С. 159. Один гад съест другую гадину, обоим туда и дорога! — Как указывает рассказчик, Иван кончил курс в университете естественником (с. 19). В высказывании героя можно усмотреть отзвук биологической теории Ч. Дарвина о борьбе за существование в характерном для многих естественников 1870-х годов вульгарном ее варианте, переносящем биологические явления в область истории и социологии. Против такого рода перенесений Достоевский резко возражал уже в „Преступлении и наказании“. Вопрос о взаимоотношении теории Дарвина с историей и социологией занимал русскую публицистику в 1860-е и 1870-е годы, когда в различных изданиях (прежде всего в „Отечественных записках“) появились многочисленные работы по этому предмету. Некоторые русские публицисты и идеологи демократического направления — М. А. Антонович (1835—1918), П. Л. Лавров (1823—1900), Н. К. Михайловский (1842—1904) — испытали на себе заметное воздействие естественнонаучных идей Дарвина. См. ниже, примеч. к с. 266.

С. 167. Но он на ней не женится ~ Это страсть, а не любовь. — В сцене встречи двух соперниц звучат мотивы драмы Шиллера „Коварство и любовь“ (д. 4, сц. 6 и 7 — встреча леди Мильфорд и Луизы Миллер).

657

См.: Гроссман Л. П. Достоевский-художник // Творчество Ф. М. Достоевского. М., 1959. С. 408. Для Достоевского в данном случае могла иметь значение и другая шиллеровская сцена — встреча Елизаветы и Марии Стюарт из „Марии Стюарт“ (1800; д. 3, сц. 4). См.: Чижевский Д. Шиллер в России // Новый журнал. 1956. Т. 45. С. 111. Достоевский, безусловно, помнил и вариации на ту же шиллеровскую тему Н. А. Полевого (1796—1846) в романе „Аббаддонна“ (1834) — встреча Элеоноры и Генриетты Шульце.

С. 174. — Кошелек или жизнь! — В переводе „Разбойников“ M. M. Достоевского, как и в оригинале, эти слова даны по-французски: „La bourse ou la vie!“ (Шиллер. Драматические соч. в пер. рус. писателей. Т. 3. С. 24).

С. 176. Инфернальница (лат. infernalis — адский) — роковая, демоническая женщина.

С. 176. Тут целое открытие всех четырех стран света, пяти то есть! — Митя путает страны (север, юг, восток, запад) и части света, которых в XIX в. насчитывали пять: Европа, Азия, Африка, Америка, Австралия. Антарктида, хотя и была открыта в 20-х годах прошлого столетия, вплоть до начала XX в. особой частью света не считалась.

С. 180. „Алексей Федорович ~ пишу вам от всех секретно...“ — Письмо Lise Алеше некоторыми своими мотивами перекликается с „Письмом Татьяны к Онегину“ в „Евгении Онегине“ (1825—1830). Характер этой героини Пушкина Достоевский достаточно подробно анализирует в речи о Пушкине (1880).

С. 182. Соборование — церковный обряд, совершаемый перед смертью, смысл которого заключается в испрашивании прощения и отпущении грехов.

С. 186. Просвира (греч. προσφορά — приношение) — белый хлебец, употребляемый в православном богослужении.

С. 187. Обдорский монашек повергся ниц пред блаженным и попросил благословения. — Хочешь, чтоб и я пред тобой, монах, ниц упал? — проговорил отец Ферапонт. — Восстани! — Сходный эпизод рассказывает Парфений. Войдя в келью к оптинскому старцу Леониду, Парфений тотчас пал на колени. „Потом старец возгласил: «А ты, афонский отец, нечто пал на колена? Или ты хочешь, чтобы и я стал на колена?““ (Парфений. Сказание... Ч. 1. С. 277).

С. 188. Четыредесятница — великий пост, продолжающийся семь недель, от масленицы до Пасхи.

С. 188. Страстная седмица — последняя неделя великого поста.

С. 188. Во святый же великий пяток, ничесо же ясти, такожде и великую субботуВо святый же великий четверток... — Великий пяток (пятница), великая суббота, великий четверток (четверг) — дни страстной недели. Символика этих дней великого поста связана с евангельским рассказом о страданиях и смерти Христа.

С. 188. Ибо иже в Лаодикии собор о велицем четвертке тако глаголет... — В 360 или 370 г. в Лаодикии, городе Малой Азии, входившем в состав Римской империи, состоялся церковный собор, правила которого вошли в состав церковного канона.

С. 189. Пятидесятница — Троица, пятидесятый день после Пасхи. Пятидесятницей называют также и всю неделю, следующую за троицей.

С. 189. — Святый дух в виде голубине? — В христианской символике святой дух соответственно евангельской традиции изображается в виде голубя.

С. 190. — А в духе и славе Илии, не слыхал, что ли? — Имеются в виду слова из Евангелия об Иоанне Крестителе: „...и предыдет пред Ним

658

в духе и силе Илии, чтобы возвратить сердца отцов детям, и непокоривым образ мыслей праведников...“ (Евангелие от Луки, гл. 1, ст. 17).

С. 190. Ободнять (обл.) — Слово обозначает полное наступление дня; здесь: попривыкнув, осмотревшись.

С. 191. ...и врата адовы не одолеют его. — Ср. слова Христа: „...на сем камне Я создам церковь Мою, и врата ада не одолеют ее“ (Евангелие от Матфея, гл. 16, ст. 18).

С. 195. Конечно, в теперешнее модное время принято отцов да матерей за предрассудок считать ~ да похваляться прийти и совсем убить... — Ср.: „Разбойники“, д. 1. сц. 1. См. наст. изд. Т. 10, примеч. к с. 262—263.

С. 196. ...эти люди, как Иван, это, брат, не наши люди, это пыль поднявшаяся... Подует ветер, и пыль пройдет... — Ср.: „Не так — нечестивые; но они — как прах, возметаемый ветром. Потому не устоят нечестивые на суде и грешники — в собрании праведных“ (Пс. 1, ст. 4—5).

С. 197. Как только он прошел площадь — внизу пред мостиком — А. Г. Достоевская пишет: „Федор Михайлович говорит про Старую Руссу. Место, где происходило побоище мальчиков, известно семье Достоевских“ (Гроссман Л. П. Семинарий... С. 67).

С. 198. Алеша безо всякой предумышленной хитрости начал прямо с этого делового замечания... — Поясняя эти строки, А. Г. Достоевская пишет: „Обычная манера Федора Михайловича, когда ему приходилось говорить с детьми. В своих прогулках по Ст. Руссе Федор Михайлович часто разговаривал с незнакомыми детьми, и дети потом сами к нему подбегали со своими расспросами, такое доверие он сумел внушать им“ (Гроссман Л. П. Семинарий... С. 67).

С. 200. — Монах в гарнитуровых штанах! — Гарнитуровый — искаженное: гродетуровый; гродетур — легкая шелковая ткань. Фраза представляет собой детскую дразнилку. Насмешка детей над Алешей — одна из деталей, соединяющих жизнеописание этого героя с житиями святых, прежде всего — юродивых.

С. 208. Монстр (франц. monstre) — чудовище, урод.

С. 216. Den Dank, Dame, begehr ich nicht. — Цитата из баллады Фр. Шиллера „Перчатка“ (1797). В переводе Лермонтова (1829):

Благодарности вашей не надобно мне!

В издании, имевшемся в библиотеке Достоевского, „Перчатка“ дана также и в переводе Жуковского (1831), где цитированный Иваном стих передан так:

...В лицо перчатку ей
Он бросил и сказал: „Не требую награды“.

(Шиллер. Полн. собр. соч. в пер. рус. писателей. Т. 1. С. 643, 78).

С. 223. ...извольте взять место-с. Это в древних комедиях говорили: „Извольте взять место“... — Распространенный в XVIII и в начале XIX в. галлицизм (франц. prenez place — садитесь, буквально: возьмите место).

С. 226. Словоерс — звук „с“, прибавлявшийся к концу слов в знак особого почтения к собеседнику.

С. 226. И ничего во всей природе / Благословить он не хотел. — Цитата из стихотворения Пушкина „Демон“ (1823).

С. 226. ...господин Черномазов. — „Обмолвка“ героини выявляет внутреннюю форму вымышленной фамилии Карамазов, происходящей от „кара“ (на тюрко-татарских языках — черный) и русского — „мазов“ (см.: Komarowitsch W. Dostojewski und George Sand. S. 205). Со словами

659

тюрко-татарского происхождения Достоевский, по-видимому, познакомился в Сибири. Барон Врангель вспоминает: „Что касается прозвищ, то в Сибири это было в большой моде, особенно между татарами и киргизами: всем давали какую-нибудь кличку; так у меня было наименование «Карасакаль“, т. е. черная борода или, вернее, черные бакенбарды, которые я в то время носил, и усы...“ (Врангель А. Е. Воспоминания о Ф. М. Достоевском в Сибири. 1854—1856 гг. СПб., 1912. С. 67). О фамилии Карамазов см. также: Бицилли П. Происхождение имени Карамазовых // Россия и славянство. Париж, 1931. № 152; Бем А. Личные имена у Достоевского // Сборникъ в честь на проф. Л. Милетичъ. София, 1933. С. 431.

С. 233. А уж известно, что русский мальчик так и родится вместе с лошадкой. — По этому поводу А. Г. Достоевская пишет: „Это говорил часто Федор Михайлович, видя, до чего любит лошадей наш старший сын Федя, постоянно расспрашивавший о лошадях отца, который охотно и с большими подробностями удовлетворял его любопытство“ (Гроссман Л. П. Семинарий... С. 67—68).

С. 236. ...да лошадку-то вороненькую, он просил непременно, чтобы, вороненькую. — По свидетельству А. Г. Достоевской, это была просьба старшего сына Федора Михайловича, Феди (см.: Гроссман Л. П. Семинарий... С. 68). См. также: „Дневник писателя“, 1876, июль — август, гл.4, раздел IV (XXIII, 96).

С. 249. Теперь я как Фамусов в последней сцене, вы Чацкий, она Софья, и, представьте, я нарочно убежала сюда на лестницу, чтобы вас встретить, а ведь и там всё роковое произошло на лестнице. — Имеется в виду последнее действие комедии А. С. Грибоедова „Горе от ума“ (1824), которое также происходит на лестнице. Об отражении комедии Грибоедова в произведениях Достоевского см.: Бем А. Л. „Горе от ума“ в творчестве Достоевского // О Достоевском. Вып. 3. С. 13—33.

С. 251. Непобедимой силой... — С. 251. Царская корона... — С. 254. Сколько ни стараться... — По поводу этой песенки Достоевский писал Н. А. Любимову 10 мая 1879 г.: „Песня мною не сочинена, а записана в Москве. Слышал ее еще 40 лет назад. Сочинилась она у купеческих приказчиков 3-го разряда и перешла к лакеям, никем никогда из собирателей не записана, и у меня в первый раз является“. По-видимому, она имеет литературный источник и представляет собой его позднейшую мещанскую переработку. Ср. у С. Н. Марина (1776—1813):

...Иль волшебной силой
Дух привержен к милой.
Господи помилуй,
Ее для меня...

Скучен свет без милой.
Век хочу быть с Лилой.
Господи помилуй!
Ее для меня.

(Марин С. Н. Полн. собр. соч. М., 1948. С. 56. Указано В. Я. Лакшиным).

С. 252. „Ложесна разверз“ — оборот, идущий из библейских текстов (например: Исход, гл. 13, ст. 2, 12; гл. 34, ст. 19 и др.) — свидетельство начитанности Григория в духовной литературе.

С. 252. Может ли русский мужик против образованного человека чувство иметь? ~ Я всю Россию ненавижу, Марья Кондратьевна. — В „Дневнике писателя“ за 1876 г., давая общую характеристику людям,

660

подобно Смердякову, едва приобщившимся к культуре, Достоевский писал: „...малообразованные, но уже успевшие окультуриться люди, окультуриться хотя бы только слабо и наружно, всего только в каких-нибудь привычках своих, в новых предрассудках, в новом костюме, — вот эти-то всегда и начинают именно с того, что презирают прежнюю среду свою, свой народ и даже веру его, иногда даже до ненависти“ (ХХII, 115).

С. 252. В двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона французского первого, отца нынешнему... — Наполеон I не был отцом Наполеона III, о котором говорит Смердяков. Наполеон III был сыном брата Наполеона I — Людовика Бонапарта, короля Голландии.

С. 253. Петровка — улица в центре Москвы.

С. 258. ...клейкие, распускающиеся весной листочки... — Завуалированная цитата из стихотворения Пушкина „Еще дуют холодные ветры...“ (1828):

...Скоро ль у кудрявой у березы
Распустятся клейкие листочки,
Зацветет черемуха душиста.

С. 259. ...поеду лишь на кладбище ~ паду на землю и буду целовать эти камни и плакать над ними... — Близким было отношение Герцена к Европе в период его духовного кризиса, после поражения революций 1848 г. В статье „Еще вариация на старую тему (Письмо к...)“ Герцен говорил, что движения следует скорее ждать в Америке, в Австралии, и лишь позднее — в Европе: „Может быть, сама Европа переработается, встанет, возьмет одр свой и пойдет по своей святой земле, под которой лежат столько мучеников и на которую пало столько поту и столько крови“ (Полярная звезда на 1857 год. Кн. 3. С. 302).

С. 259. Дорогие там лежат покойники... — Возможно, что эти слова восходят к стихотворению А. А. Фета „Не первый год у этих мест...“:

Еще колеблясь и дыша
Над дорогими мертвецами,
Стремлюсь, куда-то вдаль спеша...

Стихотворение Фета впервые опубликовано: Рус. вести. 1864. № 3. С. 138.

С. 259. ... надо воскресить твоих мертвецов, которые, может быть, никогда и не умирали. — Мотив воскресения мертвых повторяется в черновых материалах к „Братьям Карамазовым“. Возможно, он возник у писателя не без воздействия философии Н. Ф. Федорова (1828—1903). См. об этом: Komarowitsch W. Vatermord und Fiodoroffs Lehre von der „Fleischlichen Auferstelung“ // Die Urgestalt... S. 3—58.

C. 260. ...сохранить „оттенок благородства“... — Неточная цитата из эпиграммы Пушкина „Сказали раз царю, что наконец...“ (1825):

Льстецы, льстецы! старайтесь сохранить
И в подлости осанку благородства.

С. 260. Сторож я, что ли, моему брату Дмитрию? ~ Каинов ответ богу об убитом брате, а? — По библейскому сказанию, Каин, сын Адама и Евы, убил своего брата Авеля из ревности и зависти к нему. „И сказал Господь <...> Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему?“ (Бытие, гл. 4, ст. 9). Ср. со словами Смердякова Алеше (с. 254).

С. 262. ...Како веруеши... — Вопрос из чина архиерейского

661

посвящения, в ответ на который посвящаемый читает Символ веры — краткую формулу христианского вероучения.

С. 263. — Ну говори же, с чего начинать, приказывай сам, — с бога? Существует ли бог, что ли? ~ Ведь ты вчера у отца провозгласил, что нет бога... И далее: — Я вчера за обедом у старика тебя этим нарочно дразнил ~ Ну, представь же себе, может быть, и я принимаю бога,засмеялся Иван... — Ср. со словами Франца Моора пастору Мозеру в „Разбойниках“ Шиллера: „Я часто, насмехаясь, говорил тебе за бокалом бургонского: «Нет бога!“ Теперь я без шуток говорю с тобою и повторяю: «Нет бога!“ Опровергай меня теперь всеми орудиями, какие имеешь в своей власти, — и я их рассею одним дуновением уст моих» (д. 5, сц. 1, см.: Шиллер. Драматические соч. в пер. рус. писателей. Т. 3. С. 151).

С. 263. ...был один старый грешник в восемнадцатом столетии... — Имеется в виду Вольтер. Фраза, цитируемая Иваном, встречается у Вольтера в „Посланиях“, CXI, „Автору новой книги о трех самозванцах“ (1769).

С. 264. ...современные аксиомы русских мальчиков, все сплошь выведенные из европейских гипотез... — Аналогичные упреки по адресу русской атеистической и революционной мысли неоднократно в разной форме высказывались самим Достоевским. В „Дневнике писателя“ за 1876 г. он писал: „То-то и есть, что у нас ни в чем нет мерки. На Западе Дарвинова теория — гениальная гипотеза, а у нас давно уже аксиома“ (XXIII, 8).

С. 264. ...находились и находятся даже и теперь геометры и философы ~ которые сомневаются в том, чтобы вся вселенная или, еще обширнее — всё бытие было создано лишь по эвклидовой геометрии... — Одна из аксиом геометрии Эвклида (IV—III вв. до н. э.) заключается в том, что параллельные линии, как бы они ни были продолжены, никогда не пересекаются, даже в бесконечности. Неэвклидовы геометрии новейшего времени, начиная с работ русского математика Н. И. Лобачевского (1792—1856), создавались на основе замен некоторых постулатов Эвклида. Иная, чем у Эвклида, формулировка аксиомы о параллельных линиях принадлежит Г. Ф. Б. Риману (1826—1866). О знакомстве Достоевского с неэвклидовыми геометриями см.: Кийко Е. И. Восприятие Достоевским неэвклидовой геометрии // Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1985. Т. 6. С. 120—125.

С. 264—265. ...верую в Слово, к которому стремится вселенная и которое само „бе к богу“ и которое есть само бог... — Ср.: „Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было вначале у Бога“ и т.д. (Евангелие от Иоанна, гл. 1, ст. 1—2).

С. 266. Я читал вот как-то и где-то про „Иоанна Милостивого“... — Иоанн Милостивый (VI—VII вв.) — патриарх Александрийский (его память отмечается церковью 12 ноября ст. ст.). Как установил Л. П. Гроссман, эпизод, рассказанный Иваном, почерпнут из „Легенды о св. Юлиане Милостивом“ Г. Флобера (1876). В переводе И. С. Тургенева она появилась в „Вестнике Европы“ (1877. № 4) под названием „Католическая легенда о Юлиане Милостивом“. В заключительной части легенды повествуется о прокаженном, которого кормит, поит и согревает своим телом Юлиан „ртом ко рту, грудью к груди“ (Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Соч. Т. 10. С. 219). Называя вместо Юлиана

662

собственное имя (Иоанн), Иван побуждает читателя сопоставить некоторые факты из жития Юлиана с событиями, разыгрывающимися в романе в дальнейшем: самый страшный грех, который совершает святой и который всю жизнь потом старается искупить, был грех, отцеубийства.

С. 266. Епитимья (греч. έπιυιμια) — церковное наказание.

С. 267. ...они съели яблоко и познали добро и зло и стали „яко бози“. — В библейском рассказе о грехопадении первых людей Адам и Ева вкусили плодов от древа познания добра и зла вопреки воле бога и по наущению дьявола: „...в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло“ (Бытие, гл. 3, ст. 5). За ослушание они были изгнаны из рая.

С. 267. Если они на земле тоже ужасно страдают, то уж, конечно, за отцов своих, наказаны за отцов своих, съевших яблоко... — Иван возмущен учением церкви, согласно которому дети страдают в силу общей человеческой греховности (в наказание за первородный грех). А. С. Хомяков, сочинения которого Достоевскому были хорошо известны, писал: „Человек каждый, дольник греха, по необходимости дольник страдания и, следовательно, страдает вследствие, но не в меру своей доли нравственной нечистоты“; „...если бы человек был безгрешен, бог бы не мог его посещать страданием или смертью“ (Хомяков А. С. Полн. собр. соч. 2-е изд. М., 1880. Т. 2. С. 331, 335 — письмо к И. С. Аксакову).

С. 268. ...турки и черкесы там у них, в Болгарии, повсеместно злодействуют... — В 1875—1876 гг. болгарское национально-освободительное движение приобретает самый широкий размах и вызывает беспримерную по жестокости расправу турок с населением страны. Достоевский неоднократно писал об этом (и о восточном вопросе в целом) в „Дневнике писателя“. См.: Волгин И. Л. Нравственные основы публицистики Достоевского (Восточный вопрос в „Дневнике писателя“) // Изв. АН СССР. Сер. лит-ры и яз. 1971. Т. 30, вып. 4. С. 312—324.

С. 268. ...выражаются иногда про „зверскую“ жестокость человека, но это страшно несправедливо и обидно для зверей... — Ср. со словами Герцена, сказанными в связи с сообщениями о зверстве помещиков: „Что за скоты, что за дикие звери живут в захолустьях <...> Впрочем, что мы обижаем зверей? Таких зверей нет — такие есть только русские помещики...“ (Колокол. 1860. № 68—69, „Смесь“). Эта мысль перекликается также с „Песнью о колоколе“ (1799) ; см.: Шиллер. Полн. собр. соч. в пер. рус. писателей. Т. 1. С. 91.

С. 268. — А ты удивительно как умеешь оборачивать словечки, как говорит Полоний в „Гамлете“... — Ср. слова Полония Офелии в переводе А. И. Кронеберга („Гамлет“, д. 1, сц. 3):

...А Гамлету ты можешь верить вот как <...>
Не верь его словам: они обманут;
Они не то, чем кажутся снаружи,
Ходатаи преступных наслаждений,
Они звучат, как набожных обеты,
Чтоб легче обольстить.

(Шекспир. Полн. собр. драматических произведений в пер. рус.

663

писателей. СПб., 1866. Т. 2. С. 17). Иное толкование и соотнесение см. в кн.: Matlow R. Е. The brothers Karamazov: Novelistic technique. ’s-Gravenhage, 1957. P. 7—8.

C. 268—269. Хорош же твой бог, коль его создал человек по образу своему и подобию. — Ср. слова Герцена по поводу зверств помещицы Власовой, три дня избивавшей старую женщину, в результате чего та повесилась: „Хорош же ваш бог, если он установил крепостное право с пытками, убийствами и безнаказанностью“ (Колокол. 1859. № 50, „Смесь“).

С. 269. Знаешь, у нас больше битье, больше розга и плеть, и это национально ~ это нечто уже наше и не может быть у нас отнято. — Указами императрицы Елизаветы Петровны 1753 и 1754 гг. смертная казнь была отменена. Тем не менее практически она продолжала существовать в России и позднее из-за дозволенного наказания кнутом, плетью и шпицрутенами. Это наказание битьем поражало иностранцев. А. де Кюстин пишет: „Смертная казнь не существует в России, за исключением случаев государственной измены. Однако некоторых преступников нужно отправить на тот свет. В таких случаях для того, чтобы согласовать мягкость законов с жестокостью нравов, поступают следующим образом: когда преступника приговаривают более чем к ста ударам кнута, палач, понимая, что означает такой приговор, из чувства человеколюбия убивает приговоренного третьим или четвертым ударом. Но смертная казнь отменена. Разве обманывать подобным образом закон не хуже, чем открыто провозгласить самую безудержную тиранию?“ (Кюстин де. Николаевская Россия. М., 1930. С. 138). В стихотворении А. И. Полежаева „Четыре нации“ (1827), неоднократно напечатанном в русских заграничных изданиях, поэт говорит:

...В России чтут
Царя и кнут;
В ней царь с кнутом,
Как поп с крестом...

(Полежаев А. И. Полн. собр. стихотворений. Л., 1937. С. 78—79).

С. 269. ...со времени религиозного движения в нашем высшем обществе. — Такое движение действительно наблюдалось уже в 70-х годах прошлого века. В связи с публичными лекциями Вл. С. Соловьева, которые привлекали многочисленную публику и которые слушал Достоевский (см.: Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 319—320, а также письмо Достоевского Н. П. Петерсону от 24 марта 1878 г.), корреспондент „Голоса“ писал: „Мы твердо убеждены, что не одно пустое любопытство привлекает толпы светских людей в аудиторию Соляного городка на лекции по вопросам религии, но также и живая потребность проводить хоть изредка время в размышлениях о предметах, глубоко затрагивающих сознание современного человека“ (Голос. 1878. 12 февр. № 43).

С. 269. Есть у меня одна прелестная брошюрка, перевод с французского... — Экземпляра этой брошюры разыскать не удалось.

С. 270—271. У Некрасова есть стихи о том, как мужик сечет лошадь кнутом по глазам, „по кротким глазам“. — Имеется в виду стихотворение

664

Некрасова „До сумерек“ из цикла „О погоде. Уличные впечатления“ (1859), где говорится о мужике-погонщике, который жестоко бьет свою еле живую лошадь:

...Он опять по спине, по бокам,
И вперед забежав, по лопаткам
И по плачущим кротким глазам!

Стихотворение Некрасова оставило в душе Достоевского самый глубокий след, отозвавшись некоторыми мотивами еще в „Преступлении и наказании“. А. Г. Достоевская рассказывает., что весной 1880 г. в зале Благородного собрания Достоевский читал в пользу Педагогических курсов именно этот отрывок — „Сон Раскольникова о загнанной лошади“. „Впечатление было подавляющее, и я сама видела, как люди сидели, бледные от ужаса, а иные плакали. Я сама не могла удержаться от слез“ (Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 351). В „Дневнике писателя“ за 1876 г. Достоевский тоже вспоминает стихотворение Некрасова. Он говорит о том, что русские дети воспитываются, встречая отвратительные картины. „Они видят, как мужик, наложив непомерно воз, сечет свою завязшую в грязи клячу, его кормилицу, кнутом по глазам...“ Такие картины, пишет далее Достоевский, „зверят человека и действуют развратительно, особенно на детей“ (XXII, 26—27).

С. 271. И вот интеллигентный образованный господин и его дама секут собственную дочку, младенца семи лет, розгами... — Имеется в виду дело С. Л. Кронеберга (Кроненберга), по поводу которого Достоевский выступил в „Дневнике писателя“ за 1876 г. (февраль, гл. 2). Некоторые детали процесса, слова и выражения, воспроизведенные и сказанные Достоевским в „Дневнике писателя“, повторены здесь Иваном.

С. 271. Нанимается адвокат. — В деле Кронеберга адвокатом был B. Д. Спасович (1829—1906). Достоевский дает развернутый анализ его речи в том же февральском выпуске „Дневника писателя“ за 1876 г. (гл. 2).

С. 271. Девчоночку маленькую, пятилетнюю, возненавидели отец и мать... — В письме к Н. А. Любимову от 10 мая 1879 г. Достоевский говорит о „текущем уголовном процессе“, кратко напоминая своему корреспонденту: „...всего 2 месяца назад, Мекленбург, мать, «Голос“. Как указано Л. П. Гроссманом (см.: Гроссман Л. П. Жизнь и труды... C. 280), с 20 марта 1879 г. в „Голосе“ начали публиковаться отчеты из Харькова по делу иностранцев, Евгении и Александра Брунст, обвинявшихся в истязании своей пятилетней дочери (Голос. 1879. № 79, 80, 82). Корреспондент „Голоса“ так передает заключение обвинительного акта, прочитанного в зале Харьковского окружного суда: „...обвиняются, во-первых, жена мекленбург-шверинского подданного Евгения Густавова Брунст, 30-ти лет, в том, что в течение времени с августа 1876 года по май 1878 года неоднократно наносила своей пятилетней дочери Эмилии побои руками, ремнем с железною пряжкою, палкою и т. п.; толкала ее лицом в испражнения; давала ей в недостаточном количестве пищу; все это время содержала ее в нечистоте и крайней неопрятности; заставляла ее спать одну и в пустой комнате, причем постелью для ребенка служил ящик, в котором, вследствие нечистоты, завелись клопы, и, во-вторых,

665

мекленбург-шверинский подданный Александр Иванов Брунст, 35-ти лет, в том, что, проживая в одном доме с своею женою Евгенией и имея возможность предупредить вышеописанные деяния своей жены, тем не менее заведомо допустил ее к совершению таковых, т. е. преступлении, предусмотренном 14-ю, 1, 489-ю и 1, 492-ю ст. улож. о нак.“ („Мекленбург-шверинская мать“ // Голос. 1879, 20 марта. № 79). Соглашаясь с адвокатом, что подобные преступления совершаются не только иностранцами, корреспондент „Голоса“ припоминает и описывает подобный факт истязания пятилетней девочки ее родителями — полковником Сангайло и его женой (Голос. 1879. 23 марта. № 82).

С. 272. ...в Архиве“, в „Старине“, что ли... — Имеются в виду журналы: „Русский архив“ (1863—1917) — историко-литературный сборник, затем ежемесячный журнал, издававшийся при Чертковской библиотеке до 1912 г. под ред. П.И.Бартенева; „Русская старина“ (1870—1918) — ежемесячное издание, выходившее под ред. М. И.Семевского и др. В библиотеке Достоевского имелись комплекты этого журнала за 1876, 1877 и 1878 гг. (см.: Гроссман Л. П. Семинарий... С. 49). И в „Русском архиве“, и в „Русской старине“ печатались материалы по истории России преимущественно XVIII — XIX вв. Как выяснил Л. П. Гроссман, рассказ о мальчике, затравленном собаками, был помещен в „Русском вестнике“ в „Воспоминаниях крепостного“: „...у другого помещика один крестьянский мальчик зашиб по глупости камешком ногу борзой собаки из барской своры. Барин заметил это, и окружающие были принуждены назвать виновника. На следующий день барин назначил охоту. Привели на место охоты мальчика. Приказано раздеть и бежать ему нагому, а вслед за ним со всех свор пустили вдогонку собак, значит, травить его. Только борзые добегут до мальчика, понюхают и не трогают... Подоспела мать, леском обежала и ухватила свое детище в охапку. Ее оттащили в деревню и опять пустили собак! Мать помешалась, на третий день умерла.“ (Рус, вести. 1877. № 9. С. 43—44). См.: Гроссман Л. П. Последний роман Достоевского // Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы. М., 1935. Т. 1. С. 36. Аналогичный рассказ („По части помещичьего псолюбия“) приведен в „Колоколе“ (1860. № 74, „Смесь“).

С. 273. ...и да здравствует освободитель народа! — Имеется в виду Александр II „Освободитель“, получивший это официальное имя за отмену крепостного права (1861).

С. 273. Ай да схимник! — Схимник — человек, принявший схиму (греч. σχήμα — образ, вид), т. е. высшую монашескую степень, требующую выполнения особенно строгих правил. Алеша не схимник, он даже не монах.

С. 274. Люди сами, значит, виноваты: им дан был рай, они захотели свободы и похитили огонь с небеси... — Здесь объединены два сюжета: библейский — о грехопадении первых людей, в результате чего они утратили данный им было рай (Бытие, гл. 3), и античный греческий — о титане Прометее, похитившем с неба божественный огонь и отдавшем его людям, за что Зевс наказал и Прометея, и людей (Аполлодор. Мифологическая библиотека. Л., 1972. С. 10—11). О Прометее у Достоевского см.: Гроссман Л. П. Достоевский-художник. С. 337.

666

С. 274. Я хочу видеть своими глазами, как лань ляжет подле льва и как зарезанный встанет и обнимется с убившим его. — В Библии говорится о времени, когда „волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок и молодой лев и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их“ и т. д. (Книга пророка Исайи, гл. 11, ст. 6; ср.: гл.65, ст. 25).

С. 274—275. ...если все должны страдать, чтобы, страданием купить вечную гармонию, то при чем тут дети ~ но не с детками же солидарность в грехе... — Слова героя перекликаются с одним из рассуждений Б. Паскаля: „...разве не противно правилам нашей жалкой справедливости — осудить навеки дитя, лишенное еще воли, за грех, в котором оно принимало столь мало участия, что родилось на свет спустя шесть тысяч лет с тех пор, как грех был совершен? Несомненно, ничто нас так жестоко не задевает, как это учение...“ (Паскаль Б. Мысли (о религии). С. 115—116).

С. 275. „Прав ты, господи, ибо открылись пути твои!“ — Свободное сочетание разных стихов Апокалипсиса: „...велики и чудны дела Твои, Господи Боже вседержитель! Праведны и истинны пути Твои, Царь святых! Кто не убоится Тебя, Господи, и не прославит имени Твоего? Ибо Ты един свят: все народы придут и поклонятся пред Тобою, ибо открылись суды Твои“ (Откровение Иоанна, гл. 15, ст. 3—4; см. там же: гл. 16, ст. 7; гл. 19, ст. 1—2; а также: Псалтырь, пс. 118, ст. 137).

С. 276. ...свой билет на вход спешу возвратить обратно ~ Не бога я не принимаю, Алеша, я только билет ему почтительнейше возвращаю. — Слова героя перекликаются с мотивами стихотворения Шиллера „Резиньяция“ (1784) в переводе Г.П.Данилевского:

...Моя весна прошла;
Безмолвный бог, о, плачьте! преклоняет —
Безмолвный бог мой светоч погашает
И греза отошла.

Я пред тобой, о вечности равенство! —
У полных тайны врат...
Возьми свою расписку на блаженство:
Она цела — не знал я совершенства;
Возьми ее назад.

(Шиллер. Полн. собр. соч. в пер. рус. писателей. Т. 1. С. 35). См.: Чижевский Д. Шиллер в России // Новый журнал. 1956. Т. 45. С. 129. См. также: Matlow R. E. The Brotliers Karamazov... P. 15.

С. 276. ...представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой ~ — Нет, не могу допустить. — Сходную мысль Достоевский высказывает в речи о Пушкине („Дневник писателя“. 1880, август, гл. 2).

С. 277. В „Notre Dame de Paris“ y Виктора Гюго ~ свой bon jugement. — В начале романа „Собор Парижской богоматери“ (1831), опубликованном в русском переводе в журнале „Время“ (1862. № 9 и ел.) с предисловием Достоевского (см.: XX, 28—29, 272—278), описывается народный праздник в Париже XV в., на котором дается представление „тайного действа“ (mystère) о „милосердном суде“ девы Марии.

С. 277. ...в честь рождения французского дофина... — Как было

667

отмечено уже Л. П. Гроссманом, Иван неточен. В „Соборе Парижской богоматери“ говорится не о дне рождения дофина (наследника престола), а о приезде фламандских посланников, желавших устроить брак между дофином и Маргаритой Фландрской (см.: Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 10 т. М., 1958. Т. 10. С. 500).

С. 277. Людовик XI — Король Франции с 1461 по 1483 г.

С. 277. „Le bon jugement de la très sainte et gracieuse Vierge Marie“. — В переводе „Собора Парижской богоматери“, напечатанном в журнале „Время“, это название отсутствует.

С. 278. ...кроме драматических представлений, по всему миру ходило тогда много повестей и „стихов“... — Имеются в виду апокрифы и народные духовные стихи, разрабатывающие темы либо тех же апокрифов, либо вполне канонических житий и других церковных текстов. В середине прошлого века в связи с усилившимся интересом к народу, его мировоззрению и творчеству, появилась огромная литература по этому предмету. Печатались и научные исследования, и материалы.

С. 278. Есть, например, одна монастырская поэмка (конечно, с греческого): „Хождение богородицы, по мукам“, с картинами и со смелостью не ниже дантовских. — „Хождение богородицы по мукам“ — одно из популярных апокрифических сказаний, византийского происхождения, чрезвычайно рано проникшее на Русь. К моменту работы Достоевского над „Братьями Карамазовыми“ было несколько публикаций этого апокрифа: Отеч. зап. 1857. № 11; Памятники старинной русской литературы, изд. Гр. Кушелевым-Безбородко. СПб., 1862. Вып. 3. Ложные и отреченные книги русской старины, собр. А. Н. Пыпиным; Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы. М., 1863. Т. 2; Известия по Отделению русского языка и словесности Академии наук. СПб., 1861—1863. Т. 10; Срезневский И. Древние памятники русского письма и языка (X—XIV веков). СПб., 1863. См. подробнее о каждой из этих публикаций и о знакомстве Достоевского с „Хождением“: Ветловская В. Е. Достоевский и поэтический мир Древней Руси. С. 298—300; ср.: Кусков В. В. Мотивы древнерусской литературы в романе Ф.М.Достоевского „Братья Карамазовы“ // Вести. МГУ. Сер. 10. Филология. 1971. № 5. С. 22—28; см. также: Tapacjeв A. Апокриф „Ход богородице по мукама“ у оквирима идеjног плана „Браhе Карамазових“ // Зборник Владимира Мошина. Београд. 1977. С. 287—294.

С. 278. Там есть, между прочим, один презанимательный разряд грешников в горящем озере: которые из них погружаются в это озеро так, что уж и выплыть более не могут, то „тех уже забывает бог“выражение чрезвычайной глубины и силы. — Кроме журнальной публикации А. Н. Пыпина в „Отечественных записках“ (см. выше), все остальные упоминают о грешниках, мучающихся в огненной реке (не озере), где тьма и скрежет зубов. Далее Иван приводит слова сказания: „И рече Михаилъ к богородицы: «аще ся кто затворитъ во тмѣ сей, нѣсть памяти о немъ от бога»“ (Памятники старинной русской литературы, изд. Гр. Кушелевым-Безбородко. Вып. 3. С. 122).

С. 278. ...Ну вот и моя поэмка была бы в том же роде, если б явилась в то время. — Автор „Маленького фельетона“ в „Новом времени“ за 1901 г. (рецензии на второе издание книги В. В. Розанова „Легенда о Великом

668

инквизиторе“), скрывшийся под псевдонимом „Инфолио“, писал: „Легенда Достоевского не оригинальный замысел! Она несомненно заимствована из западных источников“. Выделяя в поэме Ивана два момента („Пред нами вторично пришедший посмотреть на дело свое Учитель, осужденный слугами римской церкви на сожжение, и папа, поддавшийся на искушение князя мира сего“), автор фельетона увязывает первый — с легендой „Venio iterum crucifigi“, упомянутой Гете в своем „Путешествии в Италию“, и второй — со сказкой Вольтера „La mule du pape“. Допуская возможность и других источников, фельетонист заключает: „В легендах: «Venio iterum crucifigi“, вспоминавшейся Гете в 1786 году, и «La mule du pape“, переложенной Вольтером в 1733-м, уже заключено все содержание «Легенды о Великом инквизиторе» Достоевского <...> Полемический, протестантский характер источника сказался и на русской версии легенды, порожденной несомненно мстительным, раздраженным чувством. А где кипит вражда и гнев — мало правды или, по крайней мере, не вся правда» (Новое время. 1901. 24 ноября. Указано В. А. Тунимановым). Полемизируя с покойным автором „Братьев Карамазовых“ путем указания на возможные (и не единственные) источники выделенных им мотивов, фельетонист „Нового времени“ некорректен в выводе относительно неоригинальности содержания поэмы „Великий инквизитор“ и общего ее замысла: фактически — легендарная сторона дела, на какие бы источники она ни опиралась, не дает оснований для заключений, игнорирующих всю детализацию и художественный контекст. Собираясь отвечать К. Д. Кавелину (1818—1885), Достоевский записал: „Инквизитор и глава о детях. Ввиду этих глав вы бы могли отнестись ко мне хотя и научно, но не столь высокомерно по части философии <...> И в Европе такой силы атеистических выражений нет и не было <...> Вот, может быть, вы не читали «Карамазовых“, — это дело другое, и тогда прошу извинения“ (XXVII, 86).

С. 278. ...пророк его написал: „Се гряду скоро“. — Откровение Иоанна, гл. 3, ст. 11; гл.22, ст. 7, 12, 20.

С. 278. „О дне же сем и часе не знает даже и сын, токмо лишь отец мой небесный!“... — Ср.: „О дне же том или часе никто не знает: ни ангелы небесные, ни Сын, но только Отец“ (Евангелие от Марка, гл. 13, ст. 32). См. также: Евангелие от Матфея, гл.24, ст. 36.

С. 278. Верь тому, что сердце скажет, / Нет залогов от небес. — Цитата из заключительной строфы стихотворения Шиллера „Желание“ (1801) в переводе В. А. Жуковского (Шиллер. Полн. собр. соч. в пер. рус. писателей. Т. 1. С. 46).

С. 279. Как раз явилась тогда на севере, в Германии, страшная новая ересь. — Имеется в виду Реформация, широкое антифеодальное движение, принявшее форму борьбы с католической церковью и в XVI в. охватившее большинство стран Западной Европы. В Германии, где в силу исторических причин католическая церковь сделалась объектом особой ненависти, реформационная борьба протекала чрезвычайно остро. Достоевский вслед за славянофилами рассматривал реформацию как прямое (хотя и отрицательное) развитие католицизма: „...Лютеров протестантизм уже факт: вера эта есть протестующая и лишь отрицательная, и чуть исчезнет с земли католичество, исчезнет за ним вслед и протестантство

669

наверно, потому что не против чего будет протестовать, обратится в прямой атеизм и тем кончится“ (XXV, 8).

С. 279. Огромная звезда, „подобная светильнику“ (то есть церкви) „пала на источники вод, и стали они горьки“. — Неточная цитата из Апокалипсиса (см.: Откровение Иоанна, гл.8, ст. 10—11). Этот же апокалипсический образ был использован Достоевским в романе „Идиот“ (1868).

С. 279. И вот столько веков молило человечество с верой и пламенем: „Бо господи явися нам...“ — Искаженный 27 стих 117 псалма: „Богь-Господь, и явися намъ...“; звучит в церкви за всенощной, во второй ее части (утрени). Это возглас дьякона, подхватываемый хором (указано H. M. Любимовым). „Явися“ в данном случае не повелительное наклонение (как это выходит в контексте речи Ивана), а форма прошедшего времени, и вся фраза переводится: „Бог-Господь, и явился нам“. Слово „бо“ (ибо) вместе со звательным падежом „господи“ лишает фразу всякого смысла. Возможно, что ошибка Ивана служит средством характеристики этого героя, указывая на нетвердое знание того, что Иван в своей речи опровергает. В черновиках романа встречаем запись: „Важнейшее. Помещик (в окончательном тексте Федор Павлович Карамазов. — В. В.) цитует из Евангелия и грубо ошибается. Миусов поправляет его и ошибается еще грубее. Даже Ученый (т. е. Иван. — В. В.) ошибается. Никто евангелия не знает“ (XV, 206). В данном случае Иван ошибается не в Евангелии, а в Псалтыри — одной из важнейших книг Ветхого завета.

С. 279. Удрученный ношей крестной... — заключительная строфа стихотворения Ф. И. Тютчева „Эти бедные селенья...“ (1855). Эти же стихи Достоевский, говоря о России, цитирует в речи о Пушкине (1880). См. также: „Дневник писателя“, 1876, июль-август, гл. 4, „Post scriptum“.

С. 279. ...в Испании, в Севилье, в самое страшное время инквизиции... — Инквизиция (от лат. inguisitio — расследование) — институт римско-католической церкви, цель которого — розыск, суд и наказание еретиков. Особой жестокостью отличалась испанская инквизиция, возникшая в XIII в. и усилившаяся в конце XV в. благодаря деятельности доминиканца Торквемады (1420—1498), первого „великого инквизитора“. В 1480 г. в Севилье был учрежден инквизиционный трибунал, и с этих пор тысячи людей были осуждены и сожжены на костре. Деятельность испанской инквизиции служила образцом для инквизиторов других католических стран. С деятельностью испанской инквизиции Достоевский был знаком, в частности, по книге Вильяма Прескотта „История царствования Филиппа второго короля испанского“. Т. 1—2. Пер. с англ. СПб., 1858 (книга имелась в библиотеке Достоевского; см.: Гроссман Л. П. Семинарий... С. 38). Д. Н. Любимов (1864—1942) пишет, что все, что говорит в дальнейшем Великий инквизитор, первоначально „могло быть отнесено вообще к христианству“ и только после вмешательства M. H. Каткова Достоевский якобы внес изменения, чтобы „не было сомнения, что дело идет исключительно о католичестве“ (Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 371). Слова Д. Н. Любимова не подтверждаются ни черновыми автографами главы „Великий инквизитор“, ни письмами Достоевского.

670

С. 279. В великолепных автодафе / Сжигали злых еретиков. — Несколько переиначенные строки из поэмы А. И. Полежаева. „Кориолан“ (написана в 1834 г., полностью опубликована в 1857 г.; см.: Полежаев А. И. Полн. собр. стихотворений. Л., 1939. С. 247—248). См.: Безъязычный В. Кого цитирует Иван Карамазов // Огонек. 1969. № 20. С. 7

С. 279. О, это, конечно, было не то сошествие ~ „как молния, блистающая от востока до запада“. — В Евангелии, объясняя ученикам, каким будет его второе пришествие, Христос говорит: „...ибо, как молния исходит от востока и видна бывает даже до запада, так будет пришествие Сына Человеческого“ (Евангелие от Матфея, гл. 24, ст. 27; от Луки, гл. 17, ст. 24).

С. 280. ...всего лишь накануне ~ была сожжена кардиналом великим инквизитором разом чуть не целая сотня еретиков... — В 1881 г., готовя ответ К. Д. Кавелину на его „Письмо Ф. М. Достоевскому“ (Вести. Европы. 1880. № 11), Достоевский замечает в записной тетради: „Сожигающего еретиков я не могу признать нравственным человеком, ибо не признаю ваш тезис, что нравственность есть согласие с внутренними убеждениям. Это лишь честность (русский язык богат), но не нравственность. Нравственный образец и идеал есть у меня один, Христос. Спрашиваю: сжег ли бы он еретиков — нет. Ну так значит сжигание еретиков есть поступок безнравственный <...> Инквизитор уж тем одним безнравственен, что в сердце его, в совести его могла ужиться идея о необходимости сожигать людей. Орсини тоже. Конрад Валленрод тоже“ (XXVII, 56).

С. 280. ...ad majorem gloriam Dei. — Девиз ордена иезуитов (от лат. Jesus — Иисус), учрежденного в XVI в. испанцем Игнатием Лойолой (1491—1556). Первоначальная цель ордена заключалась в подавлении Реформации и защите католической церкви. Иезуиты пользовались чрезвычайными привилегиями и руководствовались в своей деятельности такими нравственными принципами, которые допускали любое преступление, если оно было выгодно ордену или католической церкви.

С. 280. Он появился тихо, незаметно, и вот все — странно это — узнают его. — Было высказано предположение, что эти мотивы восходят к повести „Таинственный жид“, опубликованной в № 2 и № 3 „Московского телеграфа“ за 1830 г. и связанной с циклом распространенных сказаний о Вечном жиде, Агасфере (см.: Багно В. Е. К источникам поэмы „Великий инквизитор“ // Достоевский: Материалы и исследования. Т. 6. С. 107—114). Ввиду отдаленности во времени малоизвестного источника, ни прямо, ни косвенно не отозвавшегося в творчестве Достоевского, и необъясненности сближения Христа с Агасфером трудно допустить, что писатель не только полемизировал с неизвестным автором повести в „Московском телеграфе“, но и вообще сознательно ориентировался на нее во время работы над „Братьями Карамазовыми“.

С. 280. Солнце любви горит в его сердце ~ Он простирает к ним руки... — По мнению В. Л. Комаровича, эти строки романа перекликаются со стихотворением Г. Гейне „Мир“ из первого цикла „Северное море“ (1826), которое на русский язык впервые полностью было переведено М. В. Праховым для литературного сборника „Гражданин“ 1872 г. и отразилось в рассказе Версилова о „видении Христа на Балтийском море“

671

в романе „Подросток“ (1875). См.: Комарович В. Достоевский и Гейне // Современный мир. 1916. № 10. Ч. 2. С. 100, 103—104.

С. 280. ...и от прикосновения к нему, даже лишь к одеждам его исходит целящая сила. — В книгах Нового завета рассказывается об исцелении больных прикосновением к одежде Христа. См., например: Евангелие от Матфея, гл. 9. ст. 20—22; от Марка, гл. 5, ст. 25—34; от Луки, гл.8, ст. 43—48.

С. 280. Народ плачет ~ Дети бросают пред ним цветы, поют и вопиют ему: „Осанна!“ — Картина встречи Христа народом, как она здесь нарисована, опирается на евангельские тексты. См.: Евангелие от Матфея, гл.21, ст. 8—9; от Марка, гл.11, ст. 8—10; от Иоанна, гл.12, ст. 12—13. О детях, встречающих Христа ликованием, вскользь упоминается в Евангелии от Матфея (гл.21, ст. 15—16). Но Достоевский мог иметь в виду и апокрифические тексты — например, апокриф, приписываемый ученику Христа Никодиму (см.: Памятники старинной русской литературы, изд. Гр. Кушелевым-Безбородко. СПб., 1862. Вып. 3. С. 92). О ликовании детей, встречающих Христа, пишет и Э. Ренан (1823—1892) в книге „Жизнь Иисуса“ („Vie de Jésus“), впервые опубликованной в 1863 г. и позднее переработанной и сокращенной (гл. 10). О Достоевском и Ренане см.: Кийко Е.И. Достоевский и Ренан // Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1980. Т. 4. С. 106—122.

С. 280. ...уста его тихо и еще раз произносят: „Талифа куми“ —„и восста девица“. — Имеется в виду евангельский рассказ о воскрешении девочки: „...Он, выслав всех, берет с Собою отца и мать девицы и бывших с Ним и входит туда, где девица лежала. И взяв девицу за руку, говорит ей: талифа куми, что значит: девица, тебе говорю, встань. И девица тотчас встала и начала ходить...“ (Евангелие от Марка, гл. 5, ст. 40—42; от Луки, гл. 8, ст. 52—55; от Матфея, гл. 9, ст. 23—25). Этот же евангельский эпизод Достоевский упоминает в черновых материалах к роману „Преступление и наказание“ и в романе „Идиот“.

С. 280. В руках ее букет белых роз... — Белые розы — символ чистоты и невинности. В виде белой розы предстают перед Данте в „Рае“ ступени амфитеатра, заполненного светлыми душами тех, кто удостоен райского блаженства:

Так белой розой, чей венец раскрылся,
Являлась мне святая рать высот,
С которой агнец кровью обручился.

(„Рай“, песнь 31. Пер. М.Лозинского)

С. 281. Он простирает перст свой и велит стражам взять его. — Одним из возможных источников изображенной здесь ситуации могло быть рассуждение Ф.-М. Клингера (1752—1831), немецкого писателя, жившего в России, представителя литературного движения „Буря и натиск“, наименование которого восходит к его же драме: „Если бы он (Христос. — Ред.) теперь пришел и стал бы в Риме проповедовать свою религию, в том чистом духе и смысле, как он проповедовал ее когда-то, инквизиция быстро схватила бы его как еретика и заключила бы в Энгельсбург, если б только она не сделала чего-нибудь похуже, чтобы как можно

672

скорее предупредить ужасное нечестие“ (Klinger F.-M. Betrachtungen und Gedanken. Berlin, 1958. S. 384).

C. 281. ...настает темная, горячая и „бездыханная“ севильская ночь. Воздух „лавром и лимоном пахнет“. — Измененная цитата из трагедии А.С.Пушкина „Каменный гость“ (1826—1830; сц. 2):

Приди — открой балкон. Как небо тихо;
Недвижим теплый воздух — ночь лимоном
И лавром пахнет...

С. 282. Не ты ли так часто тогда говорил: „Хочу сделать вас свободными“. — В Евангелии Христос говорит уверовавшим в него иудеям: „...если пребудете в слове Моем, то вы истинно Мои ученики, и позна́ете истину, и истина сделает вас свободными“ и т. д. (Евангелие от Иоанна, гл.8, ст. 31—36; ср.: от Луки, гл.4, ст. 18).

С. 283. ...уходя, ты передал дело нам. Ты обещал, ты утвердил своим словом, ты дал нам право связывать и развязывать... — Великий инквизитор напоминает слова Христа, сказанные одному из апостолов: „...Я говорю тебе: ты — Петр и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее; и дам тебе ключи Царства Небесного; и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах; и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах“ (Евангелие от Матфея, гл. 16, ст. 18—19; см. там же: гл. 18, ст. 18; от Иоанна, гл. 20, ст. 21—23).

С. 283. ...великий дух говорил с тобой в пустыне, и нам передано в книгах, что он будто бы „искушал“ тебя. — Имеется в виду евангельский рассказ об искушении Христа дьяволом (Евангелие от Матфея, гл. 4, ст. 1 — 11, от Луки, гл. 4, ст. 1 — 13).

С. 285. „Кто подобен зверю сему, он дал нам огонь с небеси!“ — В Апокалипсисе говорится о звере, долженствующем явиться людям перед концом мира, и они „поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему и кто может сразиться с ним?“ (Откровение Иоанна, гл. 13, ст. 4) Здесь же предсказывается появление другого зверя, который „творит великие знамения, так что и огонь низводит с неба на землю...“ (там же, ст. 13).

С. 285. ...человечество провозгласит устами своей премудрости и науки, что преступления нет ~ которым разрушится храм твой. — Ср. слова Герцена о Р. Оуэне (1771 — 1858) в „Былом и думах“: „Это тот, один трезвый и мужественный присяжный «между пьяными“ (как некогда выразился Аристотель об Анаксагоре), который осмелился произнести not guilty <...> преступнику“ (Полярная звезда на 1861 год. Кн. 7. С. 275; ср. с. 283, 290—291). „Не один Оуэн в наше время, — пишет Герцен, — сомневался в ответственности человека за его поступки; следы этого сомнения мы найдем у Бентама и у Фурье, у Канта и у Шопенгауэра, у натуралистов и врачей и, что всего важнее, у всех, занимающихся статистикой преступлений“ (там же. С. 306).

С. 285. ...ибо к нам же ведь придут они ~ „Лучше поработите нас, но накормите нас“. — Аналогичные мысли Достоевский развивал еще в 1873 г. См., например: Гражданин. 1873. № 41 С. 1092—1093; № 42. С. 1117—1119 („Иностранные события“).

С. 286. Приняв „хлебы“ ты бы ответил на всеобщую и вековечную

673

тоску человеческую ~ „пред кем преклониться?“ — О необходимости для каждого человека перед кем-нибудь или чем-нибудь преклониться говорил Макар Долгорукий в „Подростке“ (ч. 3, гл. 2, III).

С. 286. Вот эта потребность общности преклонения ~ всё равно падут пред идолами. — Близкие мысли высказывал К. П. Победоносцев в „Гражданине“, редактируемом Достоевским (1873. № 35. С. 951; см. также с. 465).

С. 287. Вместо твердого древнего закона — свободным сердцем должен был человек решать впредь сам, что добро и что зло... — Под твердым законом здесь понимается Ветхий завет, строго, до деталей регламентирующий жизнь древних евреев. Новый закон, закон Христа, заключался преимущественно в заповеди любви (см.: Евангелие от Матфея, гл. 5, ст. 43—44; гл. 22, ст. 37—40; от Марка, гл. 12, ст. 28—31; от Луки, гл. 10, ст. 25—28). В Послании к римлянам сказанное Христом формулируется кратко: „Не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви; ибо любящий другого исполнил закон“ (Послание к римлянам апостола Павла, гл. 13, ст. 8). Великий инквизитор упрекает Христа за эту неопределенность краткой заповеди любви.

С. 288. ...чуть лишь человек отвергнет чудо, то тотчас отвергнет и бога, ибо человек ищет не столько бога, сколько чудес. — Паскаль писал: „Чудеса важнее, чем вы думаете: они послужили основанию и послужат продолжению церкви, вплоть до антихриста, до конца мира“. И дальше, со ссылкой на св. Августина: „Я не был бы христианином, не будь чудес...“ (Паскаль Б. Мысли (о религии) С. 213, 272).

С. 288. Это маленькие дети, взбунтовавшиеся в классе и выгнавшие учителя. Но придет конец и восторгу ребятишек... — Ср. у Н. П. Огарева в стихотворении „1849 год“, написанном в связи с поражением революции 1848 г.и опубликованном в „Полярной звезде на 1857 г.“ (Кн. 3. С. 153):

Безропотно, как маленькие дети,
Они свободу отдали тотчас,
В смущении боясь отцовской плети,
И весь восторг, как шалость, в них погас.

С. 289. Великий пророк твой в видении и в иносказании говорит, что видел всех участников первого воскресения и что было их из каждого колена по двенадцати тысяч. — Имеется в виду Иоанн Богослов, автор Апокалипсиса, одной из книг Нового завета. Как и другие апокалипсические сочинения, Откровение Иоанна написано в форме видения и содержит пророчества о последних днях и судьбах мира. По словам Вл. С. Соловьева, Апокалипсис Иоанна Богослова был одной из любимых книг Достоевского в последние годы жизни (см.: Соловьев Вл. С. Собр. соч. СПб., 1912. Т. 3. С. 223) Об участниках первого воскресения см.: Откровение Иоанна, гл. 7, ст. 4—8.

С. 289. Неужели мы не любили человечества, столь смиренно сознав его бессилие, с любовию облегчив его ношу и разрешив слабосильной природе его хотя бы и грех, но с нашего позволения? — Эти слова Инквизитора, как и другие, соотносятся с тем, что говорит о корыстной снисходительности иезуитов Б. Паскаль в „Письмах к провинциалу“ (1657) „...бога создавал нарушителей закона <...> а это учение

674

(иезуитов. — В. В.) делает то, что все почти становятся невинными“. „Люди до того теперь испорчены, — рассуждает иезуит в одном из писем, — что мы, не имея возможности привести их к себе, принуждены идти к ним сами <...> И вот, чтобы удержать их, наши казуисты и рассмотрели те пороки, к которым более всего склонны во всех положениях, для того чтобы <...> установить правила, настолько легкие что надо быть чересчур требовательным, чтобы не остаться довольным ими, ведь главная задача, которую поставило себе наше общество <...> это не отвергать кого бы то ни было...“ (Паскаль Б. Письма к провинциалу. СПб., 1898. С. 76—77).

С. 290. Мы давно уже не с тобою, а с ним, уже восемь веков. Ровно восемь веков назад как мы взяли от него ~ Рим и меч кесаря... — Имеется в виду образование теократического государства (центр Рим), в результате чего глава католической церкви, папа римский, приобрел светскую власть.

С. 290. Великие завоеватели, Тимуры и Чингис-ханы... — Тимур (Тимурленг, Тамерлан, 1336—1405) — среднеазиатский полководец, предпринимавший опустошительные военные походы на Персию, монгольские владения, владения Золотой Орды (вплоть до Волги), Индию, Малую Азию, Китай; Чингис-хан (Темучии, 1155—1227) создатель монгольской империи, завоеватель Северного Китая, Афганистана, Персии, в своих походах дошедший до Кавказа и Южной России. В библиотеке Достоевского была книга „Чингис-хан и его полчища, или Голубое знамя. Историческая повесть времен нашествия монголов“. СПб., 1877 (см.: Гроссман Л. П. Семинарий... 48). Тимур и Чингис-хан начали свою деятельность в качестве предводителей сравнительно небольших отрядов, оба добивались своих целей, не брезгуя никакими средствами, и отличались необыкновенной жестокостью.

С. 290. ...приползет к нам зверь, и будет лизать ноги наши. — Ср. Откровение Иоанна, гл. 13; гл. 17, ст. 3—17.

С. 290. И мы сядем на зверя и воздвигнем чашу, и на ней будет написано. „Тайна!“ — В видении Иоанна говорится о фантастической блуднице, облеченной в „порфиру и багряницу“ и сидящей „на звере багряном“. Она „держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее, и на челе ее написано имя тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным“ (Откровение Иоанна, гл. 17, ст. 3—5). В объяснении Великого инквизитора эта фантастическая блудница замещена им и его единомышленниками, т. е. католической церковью. Ср. слова Достоевского в „Дневнике писателя“ (1876, март, глава первая, V). „До сих пор оно (речь идет о католичестве. — В. В.) блудодействовало лишь с сильными земли и надеялось на них до последнего срока“.

С. 292. ...и мы всё разрешим, и они поверят решению нашему с радостию, потому что оно избавит их от великой заботы и страшных теперешних мук решения личного и свободного. — Ср. сходные рассуждения Герцена в „Былом и думах“ о фурьеристах и последователях Э. Кабе „Готовая организация, стесняющий строй и долею казарменный порядок фаланстера, если не находят сочувствия в людях критики, то без сомнения сильно привлекают тех усталых людей, которые просят почти со

675

слезами, чтоб истина как кормилица взяла их на руки и убаюкала <...> Люди вообще готовы очень часто отказаться от собственной воли, чтоб прервать колебание и нерешительность <...> На этом основании развилась в Америке Кабетовская обитель, коммунистический скит <...> Неугомонные французские работники, воспитанные двумя революциями и двумя реакциями, выбились наконец из сил, сомнения начали одолевать ими, испугавшись его, они <...> отреклись от бесцельной свободы и покорились в Икарии такому строгому порядку и подчинению, которое, конечно, не меньше монастырского чина каких-нибудь бенедиктинцев“ (Полярная звезда на 1858 год. Кн. 4. С. 128—129).

С. 292. Тихо умрут они, тихо угаснут во имя твое и за гробом обрящут лишь смерть. — По предположению Л. П. Гроссмана, в этих словах можно усмотреть отголоски главы „Речь мертвого Христа с вершины мироздания о том, что бога нет“ из романа „Зибенкез“ (1796—1797) немецкого писателя Жана Поля (Иоганн Пауль Фридрих Рихтер (1763—1825). Здесь рассказывается о фантастическом сне, в котором Христос объясняет восставшим из гроба людям, что бога нет и что они осуждены чувствовать себя трагически одинокими и покинутыми (ср.: Гроссман Л. П. Последний роман Достоевского // Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы. М., 1935. Т. 1. С. 44).

С. 292. Говорят и пророчествуют, что ты придешь и вновь победишь... — В Евангелии и Апокалипсисе Иоанна говорится о грядущем пришествии Христа и конечной победе светлых сил над мрачными силами зла и нечестия (см.: Евангелие от Матфея, гл. 24, ст. 30; Откровение Иоанна, гл. 12, ст. 7—11, гл. 17, ст. 14; гл. 19, ст. 19—21; гл. 20, ст. 1—3). Эта же тема возникает в апокрифах о конце мира и других эсхатологических стихах и сказаниях.

С 292. Говорят, что опозорена будет блудница ~ и обнажат ее „гадкое“ тело — В Апокалипсисе Ангел объясняет Иоанну: „...воды, которые ты видел, где сидит блудница, суть люди и народы, и племена и языки. И десять рогов, которые ты видел на звере, сии возненавидят блудницу, и разорят ее, и обнажат, и плоть ее съедят, и сожгут ее в огне...“ (Откровение Иоанна, гл. 17, ст. 15—16, см. также гл. 18, гл. 19. ст. 1—3).

С. 292—293. Знай, что и я был в пустыне ~ с жаждой „восполнить число“. — Ср.: ...я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие <...> И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу? И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число“ (Откровение Иоанна, гл. 6, ст. 9—11).

С. 295. ...даже у масонов есть что-нибудь вроде этой же тайны в основе их ~ должно быть едино стадо и един пастырь — Масоны или франк масоны (от франц. franc macon „вольный каменщик“) — члены тайного союза, по преданию оформившегося в XVIII в в Англии и затем распространившегося по всем странам. Деятельность масонов, их внутренняя иерархия и структура определены уставом, восходящим в своей основе к уставам средневековых ремесленных строительных

676

товариществ, оберегавшим как тайну правила строительного искусства, числовую мистику, орнаментальную символику и т. д. Позднейшие масоны удержали для себя, переосмыслив, эти таинственные мистико-символические элементы. Стремясь в будущем возвести свое учение в ранг новой мировой религии, масоны хотели бы с ее помощью подчинить себе человечество. Ярыми противниками масонов были католические священники и папы. В 1846, 1849, 1854, 1863, 1864, 1865 и 1875 гг. Пий IX обрушивался на масонов. Когда герой говорит о борьбе католической верхушки с масонами, он, по-видимому, имеет в виду слова Христа: „...всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит. И если сатана сатану изгоняет, то он разделится сам с собою: как же устоит царство его?“ (Евангелие от Матфея, гл. 12, ст. 25—26). „...едино стадо и един пастырь.“ — См.: Евангелие от Иоанна, гл. 10, ст. 16. О масонских мотивах в „Братьях Карамазовых“ см.: Ветловская В. Е. Творчество Достоевского в свете литературных и фольклорных параллелей // Миф — фольклор — литература. Л., 1978. С. 81 — 113.

С. 296. ...на „темные стогна града“. — Неточная цитата из стихотворения Пушкина „Воспоминание“ (1828):

Когда для смертного умолкнет шумный день
И на немые стогны града
Полупрозрачная наляжет ночи тень...

С. 297. Ну иди теперь к твоему Pater Seraphicus... — Намек на Франциска Ассизского (1181 или 1182—1226), итальянского проповедника, основателя ордена францисканцев. Имя Pater Seraphicus (отец серафический), принятое католической церковью по отношению к св. Франциску, восходит к легендарным фактам его жития — видению Христа в облике серафима, которое однажды посетило Франциска. Об этом см.: Ветловская В. Е. Pater Seraphicus // Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1983. Т. 5. С. 163—178. Иначе см.: Чижевский Д. И. Словарь личных имен у Достоевского // О Достоевском: Сборник статей / Под ред. А. Л. Бема. Прага, 1933. Т. 2. С. 16 (3-я паг.); Matlow R. Е. The brothers Karamazov. Novelistic technique. ’s-Gravenhage, 1957. P. 17; Гроссман Л. П. Примечания // Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 10 т. М., 1958. Т. 10. С. 503.

С. 303. ...своим слугой Личардой при них состоять. — Личарда — слуга короля Гвидона в переводной Повести о Бове-королевиче, появившейся на Руси не позже середины XVI в. и с тех пор бытовавшей и в письменной, и в устной форме. Со второй половины XVIII в. повесть стала одним из самых популярных произведений лубочной литературы и многократно переиздавалась вплоть до 1918 г. Вероятно, одно из таких изданий и читал Смердяков (см.: Кузьмина В. Д. I) Повесть о Бове-королевиче в русской рукописной традиции XVII—XIX вв. // Старинная русская повесть: Статьи и исследования / Под ред. Н. К. Гудзия. М.; Л., 1941. С. 83—134; 2) Рыцарский роман на Руси: Бова, Петр Златых Ключей. М., 1964. С. 17—132).

С. 321. Чудно это, отцы и учители, что, не быв столь похож на него лицом, а лишь несколько, Алексей казался мне до того схожим с тем

677

духовно, что много раз считал я его как бы прямо за того юношу ~ так что даже удивлялся себе самому и таковой странной мечте моей. — „Так смотрел Федор Михайлович, — поясняет А. Г. Достоевская, — на Владимира Сергеевича Соловьева, который душевным складом своим напоминал ему Ивана Николаевича Шидловского, имевшего столь благотворное влияние на Федора Михайловича во дни его юности“ (см.. Гроссман Л. П. Семинарий... С. 68).

С. 323. ...родился я в далекой губернии северной, в городе В. — Начало жития Зосимы перекликается с началом исповеди отца Иоанна, приведенной Парфением: „Я родом великороссиянин, из самой внутренней России...“ и т.д. (Парфений. Сказание... 4.2. С. 19). В экземпляре, принадлежавшем Достоевскому, на этой странице рисунок писателя — готические своды (экземпляр хранится в библиотеке ИРЛИ). Наставления Иоанна отозвались в поучениях старца Зосимы некоторыми мотивами и отдельными словами (см.: Там же. С. 5—8; 12—18, 34—35)

С. 326. Кадетский корпус (от франц. cadet — младший, несовершеннолетний) — среднее учебное заведение для подготовки офицеров.

С. 326. Из дома родительского вынес я лишь драгоценные воспоминания, ибо нет драгоценнее воспоминаний у человека, как от первого детства его в доме родительском. — Подобное убеждение Достоевский не раз высказывал от своего лица. Например, в статье „Г — бов и вопрос об искусстве“ (1861). Ср. также: „Дневник писателя“ за 1876 г., январь, гл.1 (XXII, 8). Та же тема развернуто дана в „Подростке“.

С. 326. „Сто четыре священные истории Ветхого и Нового завета“ — „По этой книге (Г. Гибнера.— Ред.) Федор Михайлович учился читать“ (примеч. А. Г. Достоевской, — см.: Гроссман Л. П. Семинарий... С. 68).

С. 326. ...помню, как в первый раз посетило меня некоторое проникновение духовное, еще восьми лет от роду. — „Это личные воспоминания Федора Михайловича из своего детства, — поясняет А. Г. Достоевская, — несколько раз от него слышала“ .(см.: Гроссман Л. П. Семинарий... С. 68).

С. 327. Был муж в земле Уц... — Библейская книга Иова, которая здесь пересказывается, в русском переводе начинается словами: „Был человек в земле Уц...“ (гл.1, ст. 1). Как замечено Н. А. Мещерским, именно этот текст не мог звучать в храме, где книга Иова читалась в древнейшем, славянском переводе и начиналась словами: „Человѣкъ нѣкий бяше во странѣ авситидийстѣй, емуже имя Иовъ“. В письме жене от 10 (22) июня 1875 г. Достоевский сообщает: „Читаю книгу Иова, и она приводит меня в болезненный восторг: бросаю читать и хожу по часу в комнате, чуть не плача <...> Эта книга <...> одна из первых, которая поразила меня в жизни, я был еще тогда почти младенцем!“ (XXIX, кн. 2, 43).

С. 328. ...старое горе великою тайной жизни человеческой переходит постепенно в тихую умиленную радость ~ сияет ум и радостно плачет сердце... — Рассуждение старца восходит к словам Тихона Задонского (1724—1783). См.: Плетнев Р. Сердцем мудрые (О „старцах“ у Достоевского) // О Достоевском: Сборник статей / Под ред. А. Л. Бема. Вып. 2 С. 82.

С. 328. ...у нас иереи божии, а пуще всего сельские, жалуются слезно

678

и повсеместно на малое свое содержание и на унижение свое — Сведения о плохом материальном обеспечении низшего духовенства, жалобы священников на бедность часто помещали газеты и журналы 1860—1870-х гг. Записные тетради Достоевского, где он отмечал для себя различные статьи, появлявшиеся на эту тему, свидетельствуют о непрекращавшемся интересе писателя к этому вопросу. Его касался и „Гражданин“ в частности тогда, когда редактором издания был Достоевский (см., например, Гражданин. 1873. № 5, 15—16, 26 и др.). См. также. „Дневник писателя“ за 1876 г. (январь, глава вторая, III).

С. 329. Требы — церковные службы.

С. 329. Прочти им об Аврааме и Сарре, об Исааке и Ревекке, о том, как Иаков пошел к Лавану и боролся во сне с господом... — Об Аврааме и Сарре см.: Бытие, гл. 11, ст. 29—31, гл. 12—18, 20—23, об Исааке и Ревекке — там же, гл.24—27; об Иакове — там же, гл. 28—32. О борьбе Иакова с богом — там же, гл. 32, ст. 24—32.

С. 329. Прочти им ~ о том, как братья продали в рабство родного брата своего, отрока милого, Иосифа... — См.: Бытие, гл. 37, 39—50

С. 330. ...о том, что от рода его, от Иуды, выйдет великое чаяние мира, примиритель и спаситель его! — Имеются в виду слова завещания Иакова „Не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресл его, доколе не приидет примиритель, и ему покорность народов“ (Бытие, гл. 49, ст. 10). Эти слова воспринимались христианами как пророчество о Христе.

С. 330. ...повесть ~ о прекрасной Эсфири и надменной Вастии... — Имеется в виду библейский рассказ о двух женах царя Артаксеркса. Первая жена Артаксеркса, Вастия (русская форма — Астинь), не захотевшая прийти по просьбе царя на пир, „чтобы показать народам и князьям красоту“ свою была наказана Артаксерксом за надменность и непослушание. Вместо нее царь выбрал себе в жены разумную Эсфирь (см.: Книга Эсфирь).

С. 330. ...чудное сказание о пророке Ионе во чреве китове. — См.: Книга пророка Ионы.

С. 330. Не забудьте тоже притчи господни, преимущественно по Евангелию от Луки — Все канонические Евангелия (кроме Евангелия от Иоанна) включают в свой текст „притчи господни“ — краткие иносказательные повествования, в наглядной форме передающие отвлеченную мысль. Евангелие от Луки содержит большее, в сравнении с другими, количество притч; некоторые из них многократно обрабатывались в изобразительном искусстве и поэзии (например, притча о добром самаритянине, притча о потерянной драхме, притча о богатом и Лазаре). Некоторые притчи Евангелия от Луки лежат в основе важнейших ситуаций „Братьев Карамазовых“, например притча о дележе наследства.

С. 330. ...из Деяний апостольских обращение Савла... — Согласно новозаветному преданию, гонитель христиан Савл однажды на пути в Дамаск увидел свет с неба и услышал голос Христа, который вопросил его: „Савл, Савл, что ты гонишь Меня?“ (Деяния апостолов, гл. 9, ст. 4). Пораженный юноша прибыл в Дамаск уже христианином и впоследствии

679

стал апостолом, приняв уничижительное имя Павла (от лат. paulus — малый).

С. 330. ...великой из великих радостной страдалицы, боговидицы и христоносицы матери Марии Египтяныни... — По агиографическому преданию, Мария Египетская (память чтится церковью 1 апреля ст. ст.) в молодости была блудницей. Случайно услышав о христианском учении, она присоединилась к паломникам, направлявшимся в Иерусалим, затем сорок семь лет прожила в пустыне, предаваясь молитве и покаянию.

С. 331. И рассказал я ему, как приходил раз медведь к великому святому, спасавшемуся в лесу... — Имеется в виду эпизод из жития Сергия Радонежского. (Ср. запись в черновых материалах: „Люби животных, Медведь и Сергий“, — см.: XV, 244. Сергия Радонежского (1314—1392), Феодосия Печерского (?—1074) и Тихона Задонского Достоевский называет выразителями народных исторических идеалов (см.: Там же. XXII, 43).

С. 332. ...„на день и час, на месяц и год“. — Ср.: „И освобождены были четыре Ангела, приготовленные на час и день, и месяц и год...“ (Откровение Иоанна, гл. 9, ст. 15).

С. 341. Тогда и явится знамение сына человеческого на небеси... — Евангелие от Матфея, гл. 24, ст. 30. Речь идет о втором пришествии Христа.

С. 348. „...приходите скорее с нами «Детское чтение» читать“. — Журналов с таким названием в России было несколько. Если учесть хронологию, здесь имеется в виду журнал Н. И. Новикова (1785—1789), который Достоевский упоминает в „Униженных и оскорбленных“ (1861). Однако в данном случае для Достоевского точность, по-видимому, значения не имела, и он выбрал обычное название детского журнала, не думая связывать его с каким-либо конкретным изданием.

С. 348. „Страшно впасть в руки Бога Живаго“. — В Послании апостола Павла этот стих отнесен к тем, кто, несмотря на „познание истины“, не чтут Христа и его учение (Послание апостола Павла к евреям, гл. 10, ст. 31).

С. 348. — Страшный стих, — говорит... — К. П. Победоносцев в письме к Достоевскому от 9 июня 1879 г. (время, когда Достоевский работал над книгой „Русский инок“) сообщает: „Часто с волнением в душе перечитываю 10 главу послания к евреям и страшный 31 стих“ (см.. Гроссман Л. П. Достоевский и правительственные круги 1870-х годов (приложение) // Литературное наследство. М., 1934. Т. 15. С. 138).

С. 353. А от нас и издревле деятели народные выходили... — Среди других имеются в виду те же Феодосии Печерский, Сергий Радонежский, Тихон Задонский.

С. 354. Народ загноился от пьянства... — Вопрос о все более и более распространяющемся в народе пьянстве и бедствиях, которые оно несет, — один из постоянных вопросов русской пореформенной публицистики. Достоевский откликнулся на него в одной из статей „Гражданина“ за 1873 г. (см.: „Дневник писателя“ за 1873 г. XI. „Мечты и грезы“).

С. 354. Видал я на фабриках десятилетних даже детей... — Ср. запись в черновых набросках к роману: „Справиться о детской работе на фабриках“ (XV, 199). При подготовке последнего номера „Дневника

680

писателя“ Достоевский в конце 1880 г. снова для себя заметил: „Дети. О работах детей на фабриках. И скорее“ (.XXVII, 49). См. также: „Дневник писателя“ за 1876 г., июль-август, гл.4.

С. 354. ...„проклят гнев их, ибо жесток“. — Старец повторяет слова завещания Иакова, осудившего двух своих сыновей, Симеона и Левия, которые, вступившись за честь сестры, неоправданно жестоко отомстили целому городу: „...проклят гнев их, ибо жесток, и ярость их, ибо свирепа“ (Бытие, гл. 49, ст. 7).

С. 356. Без слуг невозможно в миру, но так сделай, чтобы был у тебя твой слуга свободнее духом, чем если бы был не слугой. — В „Дневнике писателя“ за 1880 г. Достоевский так поясняет эту мысль: „Слуги же не рабы. Ученик Тимофей прислуживал Павлу (апостолу. — Ред.), когда они ходили вместе, но прочтите послание Павла к Тимофею: к рабу ли он пишет, даже к слуге ли, помилуйте! Да это именно «чадо Тимофее“, возлюбленный сын его. Вот, вот именно такие будут отношения господ к своим слугам, если те и другие станут уже совершенными христианами! Слуги и господа будут, но господа уже будут не господами, а слуги не рабами“ (XXVI, 163).

С. 356. ...изо всех сил пожелает стать сам всем слугой по Евангелию. — В Евангелии Христос говорит ученикам: „...вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими; но между вами да не будет так: а кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою...“ (Евангелие от Матфея, гл. 20, ст. 25, 26; см. также: гл. 23, ст. 11, от Марка, гл.9, ст. 35; гл. 10, ст. 43).

С. 357. „Камень, который отвергли зиждущие, стал главою угла“ — Псалом 117, ст. 22. Ср.: Евангелие от Матфея, гл. 21, ст. 42. Этот стих не раз повторяется в новозаветных текстах.

С. 357. ...кончат тем, что зальют мир кровью ~ Да и сии два последние не сумели бы в гордости своей удержать друг друга... — Звучат мотивы стихотворения Байрона „Тьма“ (1816). Здесь в фантастической картине изображены последние дни Земли:

...пожирал скелет скелета,
И даже псы хозяев раздирали...
лишь двое граждан
Столицы пышной — некогда врагов
В живых осталось: встретились они
У гаснущих остатков алтаря,
Где много было собрано вещей
Святых...
Холодными костлявыми руками,
Дрожа, вскопали золу — огонек
Под слабым их дыханьем вспыхнул слабо
Как бы в насмешку им; когда же стало
Светлее, оба подняли глаза,
Взглянули, вскрикнули, и тут же вместе
От ужаса взаимного внезапно
Упали мертвыми...

(Соч. лорда Байрона в пер. русских поэтов / Под ред. Н. В. Гербеля. 2-е изд. СПб., 1874. Т. 1, С. 43. — перевод И. С. Тургенева). Этот же перевод

681

Тургенева впервые был опубликован в „Петербургском сборнике“ H. A. Некрасова (1846) вместе с „Бедными людьми“ Достоевского.

С. 357. ...кровь зовет кровь, а извлекший меч погибнет мечом — Ср. „...все, взявшие меч. мечом погибнут“ (Евангелие от Матфея, гл.26, ст. 52).

С. 357. И сбылось бы, если бы не обетование Христово, что ради кротких и смиренных сократится дело сие — В Евангелии эти слова звучат несколько иначе „И если бы не сократились те дни то не спаслась бы никакая плоть, но ради избранных сократятся те дни“ (Евангелие от Матфея, гл.24, ст. 22; ср.: Евангелие от Марка, гл. 13, ст. 20).

С. 358. Деток любите особенно ~ Горе оскорбившему младенца. — Слова старца предлагают в качестве примера для подражания отношение к детям Христа, свободно развивая евангельскую мысль. Ср., например, Евангелие от Матфея, гл. 18, ст. 1, 10; гл. 19, ст. 13, 15.

С. 359. Будьте веселы как дети, как птички небесные. — Высказывание объединяет разные места евангельского текста: „...истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное“ (Евангелие от Матфея, гл. 18, ст. 2—3), „Взгляните на птиц небесных: они не сеют, ни жнут, ни собирают в житницу, и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?“ (Евангелие от Матфея. гл. 6, ст. 26, см. также от Луки, гл. 12, ст. 22—24).

С. 360. ...нечто великое и прекрасное делаем — „Великое и прекрасное“ (или также „высокое и прекрасное“) ...понятия, которые в представлении Достоевского и других русских образованных людей прошлого века по преимуществу увязывались с эстетикой Ф. Шиллера.

С. 360. На земле же воистину мы как бы блуждаем, и не было бы драгоценного Христова образа пред нами, то погибли бы мы и заблудились совсем, как род человеческий пред потопом. — Мысль о том. что только образ Христа может вывести позднейшее человечество из состояния глубокой греховности всецело разделял Достоевский, повторяя ее в письмах, художественных произведениях и публицистике „Не в православии ли одном, — говорит он, например, в „Дневнике писателя“ за 1873 г. (VII. „Смятенный вид“), — сохранился божественный лик Христа во всей чистоте? И, может быть, главнейшее предызбранное назначение народа русского в судьбах всего человечества и состоит лишь в том чтоб сохранить у себя этот божественный образ Христа во всей чистоте, а когда придет время, явить этот образ миру, потерявшему пути свои!“

С. 360. корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных. Вот почему и говорят философы, что сущности вещей нельзя постичь на земле. — Мысль, высказанная старцем, восходит к философии Платона и является общей для всех объективно-идеалистических философских систем. Ср.: Гроссман Л. П. Достоевский-художник // Творчество Ф. М. Достоевского. М., 1959, С. 383.

С. 360. Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле и взрастил сад свой — Образ опирается на обычные библейские уподобления. Наиболее тесно, однако, он связан с евангельской притчей (см. Евангелие от Матфея, гл. 13, ст. 24, 30, 37, 39, ср. также Бытие, гл. 1, ст. 11, 12).

С. 360. ...не можешь ничьим судиею быти... — Ср. „Не судите, да не

682

судимы будете; ибо каким судом судите, таким будете судимы...“ (Евангелие от Матфея, гл. 7, ст. 1—5).

С. 360. Ибо был бы я сам праведен, может, и преступника, стоящего предо мною, не было бы. — Подобные мысли Достоевский развивал в „Дневнике писателя“. Ср., например: „Если он (т. е. преступник. — Ред.) преступил закон, который земля ему написала, то сами мы виноваты в том, что он стоит теперь перед нами. Ведь если бы мы все были лучше, то и он бы был лучше и не стоял бы теперь перед нами...“ (Дневник писателя за 1873 г., III. „Среда“).

С. 360. ...значит срок его еще не пришел, но придет в свое время... — Сходные мысли высказывал Тихон Задонский. См. об этом: Плетнев Р. Сердцем мудрые (О „старцах“ у Достоевского). С. 80.

С. 361. Если же все оставят тебя и уже изгонят тебя силой, то, оставшись один, пади на землю и целуй ее... — О символическом понятии земли, могучей подательницы жизни, в творчестве Достоевского см.: Плетнев Р. Земля (Из работы „Природа в творчестве Достоевского“) // О Достоевском: Сборник статей. Вып. 1 / Под ред. А. Л. Бема. Прага, 1929. С. 153—162.

С. 362—363. ...мыслю: „Что есть ад?“ Рассуждаю так: „Страдание о том, что нельзя уже более любить“ ~ в мучении материальном хоть на миг позабылась бы ими страшнейшая сего мука духовная. — Рассуждение старца об аде восходит к Исааку Сирину (см.: Исаак Сирин. Слова подвижнические. М., 1858. С. 112). Ср.: Плетнев Р. Земля (Из работы „Природа в творчестве Достоевского“). С. 161—162.

С. 362. ...видит и лоно Авраамово и беседует с Авраамом, как в притче о богатом и Лазаре нам указано ~ на земле ее пренебрегши... — В евангельской притче о богатом и Лазаре и в духовном стихе на эту тему повествуется о том, как некий богач не подавал милостыни лежащему у его ворот нищему Лазарю. Когда умер Лазарь, то был отнесен ангелами „на лоно Авраамово“. Умерший же богач попал в ад и, увидев оттуда и Авраама, и Лазаря, „возопив, сказал: отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучусь в пламени сем“. Но Авраам ответил, что богач и Лазарь получили по заслугам, что между ними пропасть и ни тому, ни другому не перейти ее (Евангелие от Луки, гл. 16, ст. 19—26). Под „лоном Авраамовым“ понимается место, где, согласно христианским понятиям, после смерти успокаиваются в вечном блаженстве души праведников.

С. 363. ...горе самим истребившим себя на земле, горе самоубийцам! ~ можно бы и за сих помолиться. Самоубийство, по понятиям христианской церкви, один из самых тягчайших грехов. Церковь запрещает погребать самоубийц по тем же правилам и обрядам, что и прочих, приравнивая их к язычникам или еретикам. Слова Зосимы, обнаруживающие такую широту любви и прощения, которая не предусмотрена официальной церковью, возможно, опираются на аналогичные высказывания Тихона Задонского (см.: Плетнев Р. Сердцем мудрые (О „старцах“ у Достоевского). С. 80).

С. 363. Злобною гордостью своею питаются, как если бы голодный в пустыне кровь собственную свою сосать из своего же тела начал.

683

По-видимому, этот образ восходит к Исааку Сирину: „Пес, который лижет ноздри свои, пьет собственную свою кровь и, по причине сладости крови своей, не чувствует вреда своего. И инок, который склонен бывает упиваться тщеславием, пьет жизнь свою...“ (Исаак Сирин. Слова подвижнические. С. 582).

С. 364. ...тихо и радостно отдал душу богу. — Обычная формула житийного рассказа, когда речь идет о кончине святого.

С. 365. Тлетворный дух — И название этой главы, и общая ситуация, в которой небо видимо безразлично к земным делам, вероятно, восходят к стихотворению Ф. И. Тютчева „И гроб опущен уж в могилу...“ (1836):

И гроб опущен уж в могилу,
И всё столпилося вокруг...
Толкутся, дышат через силу,
Спирает грудь тлетворный дух...

С. 365. Тело усопшего иеросхимонаха отца Зосимы приготовили к погребению по установленному чину. — 24 февраля 1879 г. К. П. Победоносцев писал Достоевскому: „Любезнейший Федор Михайлович. Сейчас был у меня о. архимандрит Симеон и привез, для передачи вам, выписанные им из книг подробности монашеского погребения, о которых он при свидании запамятовал объяснить вам“ (Литературное наследство. Т. 15. С. 135—136). Указанные выписки (хранятся в ГБЛ, ф. 93. П. 7. 93) и были использованы здесь Достоевским.

С. 365. Куколь (лат. cucullus — капюшон) — монашеский головной убор.

С. 365. ВоздУх — вид покрывала.

С. 366. ...точно ждали для сего нарочно сей минуты, видимо уповая на немедленную силу исцеления, какая, по вере их, не могла замедлить обнаружиться. — Чудеса после смерти праведника (обычно чудеса исцеления) — одно из общих мест житийного рассказа.

С. 368—369. Дело в том, что от гроба стал исходить мало-помалу, но чем далее, тем более замечаемый тлетворный дух... — В письме К Н. А. Любимову от 16 сентября 1879 г. Достоевский этот эпизод романа пояснил так: „Подобный переполох, какой изображен у меня в монастыре, был раз на Афоне и рассказан вкратце и с трогательною наивностью в «Странствовании инока Парфения““ (XXX, кн. 1, 126; см.: Парфений. Сказание... Ч. 3. С. 63—64). В черновиках романа, однако, есть запись: „NB. По поводу провонявшего Филарета“ (XV, 199). Кончина Филарета, митрополита Московского (1782—1867), вызвала толки из-за „тлетворного духа“, исходившего от тела покойного. Тогда же сложилась эпитафия-эпиграмма:

Вы слышали про слухи городские?
Покойник был шпион, чиновник, генерал, —
Теперь по старшинству произведен в святые,
Хотя немножко провонял...

(см.: Текущая хроника и особые происшествия: Дневник В. Ф. Одоевского 1859—1869 гг. // Литературное наследство. М., 1935. Т. 22—24. С. 237).

С. 371. ...на Афоне например, духом тлетворным не столь смущаются,

684

и не нетление телесное считается там главным признаком прославления спасенных, а цвет костей их — Парфений рассказывает об обычае на Афоне откапывать кости умерших через три года после смерти: „Которых кости обретаются желтые и светлые, яко восковые или елейные, противного запаха не испущающие, а иногда и благоуханные, те признаются за людей богоугодных <...> Которых кости обретаются белые, трухлявые истлевающие, о тех полагают, что находятся в милости божией. Кости черные, овые же и смердящие, признаются за кости людей грешных. О таковых более творится поминовение, и братия молятся чтобы Господь даровал прощение грехов их. Овогда обретаются тела неистлевшие целые, но черные и смрадные, сии признаются за людей, связанных родителями или духовными отцами, т. е. находящихся под клятвою“. Об этом см. Парфений. Сказание... Ч. 2, С. 189—190; см. также Ч. 4, С. 232, 241, 245—246.

С. 372. „...Они там под туркой сидят и всё перезабыли. У них и православие давно замутилось, да и колоколов у них нет“... — Колоколов не было в некоторых церквах в тех местностях, которые находились под властью Турции. Парфений пишет: „Воистину <...> церковь <...> в неволе турецкой пребывает и тяжкое несет иго <...> храмы не имеют ни крестов, ни куполов, ни звона, ни вида, ни доброты...“ (Парфений. Сказание... Ч. 3. С. 44). Но на Афоне, сообщает Парфений, „в каждом монастыре есть особенные колокольни с колоколами, и звонят когда хотят: турки не запрещают“ (Там же. Ч. 4. С. 179).

С. 375—376. „Помощника и покровителя“ станут петь — канон преславный, а надо мною, когда подохну, всего-то лишь „кая житейская сладость“ — стихирчик малый. — Канон (греч. χανών) песнопение в честь святого или какого-либо церковного праздника, Стихира (греч. στιχηρά) — песнопение на библейские темы. Слова стихиры „Кая житейская сладость“ принадлежат знаменитому автору церковных песен Иоанну Дамаскину (VII—VIII вв. ). Мотивы этой стихиры были использованы А. К. Толстым в поэме „Иоанн Дамаскин“ (1859).

С. 382. Всего-то антидорцу кусочек, надо быть, пожевал — Антидор (греч. άντι — против, вместо; δωρον — дар) — часть особой просфоры, которая раздается молящимся в конце литургии.

С. 385. Гешефт (нем. Geschäft) — выгодное предприятие, мелкая сделка, спекуляция; здесь: неразборчивая нажива.

С. 394. Это только басня, но она хорошая басня ~ Вот она эта басня... — По поводу легенды о луковке Достоевский писал H. A. Любимову 16 сентября 1879 г. „...особенно прошу хорошенько прокорректировать легенду о луковке. Это драгоценность, записана мною со слов одной крестьянки и уж конечно записана в первый раз. Я по крайней мере до сих пор никогда не слыхал“. Достоевскому по-видимому не был известен сборник А. Н. Афанасьева (Народные русские легенды собранные Афанасьевым. Лондон 1859. M., 1859), где приводится легенда „Христов братец“ со схожим сюжетом (см. Народные русские легенды собранные Афанасьевым. M., 1859. С. 30—32) и в приложении указывается ее малороссийский вариант, почти совпадающий с тем, который дает Достоевский (Там же. С. 130—131). См.: Пиксанов H. К. Достоевский и фольклор / Советская этнография. 1934. № 1, 2, С. 162. Иначе об этом

685

см.: Лотман Л. М. Романы Достоевского и русская легенда // Лотман Л. М. Реализм русской литературы 60-х годов XIX века. Л., 1974. С. 305—307.

С. 399. Сорву я мой наряд, изувечу я себя, мою красоту, обожгу себе гицо и разрежу ножом, пойду милостыню просить. — Звучат житийные мотивы. См., например, житие преподобной Мастридни девицы (Пролог. 24 ноября). См. также в Синайском патерике рассказ о юноше Магистрияне (Срезневский И. Сведения и заметки о малоизвестных и неизвестных памятниках // Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук. СПб., 1879. Т. 20. № 4. С. 82—83).

С. 401. —Что ж, обратил грешницу? ~ Семь бесов изгнал, а? — Семь бесов изгнал Христос из Марии Магдалины, исцеляя ее (см.: Евангелие от Марка, гл. 16, ст. 9; от Луки, гл. 8, ст. 1—2).

С. 401. Продал, дескать, истинного друга. Да ведь ты не Христос, а я не Иуда. — Поскольку Ракитин действительно „продает“ Алешу, конкретная ситуация между ними уподобляется библейской (см., например, Евангелие от Матфея, гл. 26, ст. 14—15, 46—50).

С. 402. Кана Галилейская. — Городок в Галилее, где, по евангельскому рассказу, Христос совершил первое чудо, претворив воду в вино.

С. 403. „И в третий день брак бысть в Кане Галилейстей“ — Этот стих и следующие за ним — цитаты из Евангелия от Иоанна (гл. 2, ст. 1—10). Высказывалось предположение, что сон Алеши о браке в Кане Галилейской навеян описанием грядущей радости „на браке Агничем“ „на вечери велией бесконечно увеселяющей“ у Тихона Задонского См. об этом: Плетнев Р. Сердцем мудрые (О „старцах“ у Достоевского). С. 83.

С. 403. Вон пишут историки, что около озера Генисаретского и во всех тех местах расселено было тогда самое беднейшее население какое только можно вообразить. — Достоевский в данном случае, вероятно, имел в виду книгу Э. Ренана „Жизнь Иисуса“, где замечания о бедности населения, среди которого проповедовал Христос, многочисленны.

С. 408. ...некоторое невольное и гордое презрение к этому посланию из Сибири — Ирония этих строк основана на подразумеваемом сопоставлении сказанного здесь с знаменитым посланием Пушкина „Во глубине сибирских руд...“ (1827), которое под названием „В Сибирь“ было впервые опубликовано в „Полярной звезде на 1856“ (Кн. 2, С. 13). Возможно, что Достоевскому было известно и ответное послание из Сибири А. И. Одоевского „Струн вещих пламенные звуки...“ (конец 1828 — начало 1829?). Впервые без имени автора оно было опубликовано в сборнике „Голоса из России“ (Лондон. Издание Вольной типографии А. И. Герцена, 1857. Кн. 4, С. 40) под названием „Ответ на послание Пушкина“. С тех пор оба стихотворения и порознь, и вместе печатались в разных русских заграничных изданиях, см., например, Лютня Собрание свободных русских песен и стихотворений (Лейпциг, 1869), где послание Пушкина „В Сибирь“ помещено на с. 63—64, ответ Одоевского из Сибири — на с. 146—147. Послание Одоевского при жизни Достоевского в России не публиковалось.

С. 413. Старик важно и строго ожидал его стоя — По свидетельству А. Г. Достоевской, внешность Самсонова списана с богатого купца

686

Алонкина, в доме которого (Столярный пер., угол Малой Мещанской, ныне дом № 7 по Казначейской улице) жил Ф. М. Достоевский в 1866 г. (см.: Гроссман Л. П. Семинарий... С. 70).

С. 425. „Отелло не ревнив, он доверчив“,заметил Пушкин... — В заметках Пушкина 1830-х годов „Таblе-talk“ есть запись: „Отелло от природы не ревнив — напротив: он доверчив. Вольтер это понял...“ (Пушкин. Полн. собр. соч. М.; Л., 1949. Т. 12. С. 157).

С. 431. Довольно! как сказал Тургенев. — „Довольно. Отрывок из записок умершего художника“ — повесть И.С.Тургенева (1865). „Довольно“ в ней звучит лейтмотивом. Достоевский уже пародировал это произведение в романе „Бесы“. См. об этом: Никольский Ю. Тургенев и Достоевский. (История одной вражды). София, 1921. С. 71—82; Долинин А. С. Тургенев в „Бесах“ // Ф. М. Достоевский: Статьи и материалы. Сборник 2 / Под ред. А. С. Долинина. Л.; М., 1924. С. 119—136; Буданова Н. Ф. Достоевский и Тургенев: Творческий диалог. Л., 1987.

С. 432. ...вы отыщете прииски, наживете миллионы, воротитесь и станете деятелем, будете и нас двигать, направляя к добру. — Совет Хохлаковой Мите отправиться в Сибирь на золотые прииски, затем вернуться и способствовать общему благу, по предположению В. Л. Комаровича, имеет литературный источник и навеян чтением романа Жорж Санд (1804—1876) „Мопра“ (1837). См.: Komarowitsch W. Dostojewski und George Sand // Die Urgestalt... S. 227—228; a также: Van der Eng Jan. A note on comic relief in „The brothers Karamazov“ // Dutch studies in Russian literature. 2. „The Brothers Karamazov“ by F. M. Dostoevskij. The Hague — Paris, 1971. P. 160.

C. 431. ...министерству финансов, которое теперь так нуждается. Падение нашего кредитного рубля не дает мне спать... — Состояние русских финансов постоянно обсуждалось в печати 1860—1870-х годов. В „Гражданине“, редактируемом Достоевским, был помещен ряд статей А. Шилова на эту тему. В одной из них автор говорит о том, что в 1857 г. русским правительством были проведены такие финансовые меры и экономические операции, от которых Россия не может оправиться и в 1870-е годы (см.: Гражданин. 1873. № 45. С. 1203—1204). Финансовое положение России особенно ухудшилось в результате русско-турецкой войны 1877—1878 гг. и военных расходов. Денежный курс неуклонно падал (об этом см., например: Голос. 1878. 13 января. № 13).

С. 432. — Это из Киева ~ от мощей Варвары великомученицы. — По некоторым сказаниям, мощи св. Варвары великомученицы, время жизни которой III—IV в (?) (память 4 декабря ст. ст.), в начале XII в. были перенесены в Киев. Святая считается заступницей страдающих от огня и на море.

С. 433. Я написала по этому поводу писателю Щедрину ~ И подписалась, „мать“ — О полемике Достоевского с Щедриным, начавшейся в шестидесятые годы и продолжавшейся до конца жизни Достоевского, см. Борщевский С. Щедрин и Достоевский: История их идейной борьбы. М., 1956, Кирпотин В. Достоевский в шестидесятые годы. М., 1966, С. 122—131, Розенблюм Л. M. Творческие дневники Достоевского // Литературное наследство. М., 1971, Т. 83. С. 40—44. Письмо Хохлаковой Щедрину напоминает письмо от неизвестной особы, отправленное

687

согласно почтовому штемпелю, 1 марта 1876 г. из Петербурга и адресованное Достоевскому: „Если бы можно было сейчас, сию минуту очутиться возле Вас, с какой радостью я обняла бы Вас, Федор Михайлович, за Ваш февральский «Дневник“ (имеется в виду февральский выпуск „Дневника писателя“ за 1876 г. Он в основном посвящен делу об истязании малолетней девочки, делу Кронеберга, — Ред.). Я так славно поплакала над ним и, кончив, пришла в такое праздничное настроение духа, что спасибо Вам. Мать“ (Письма читателей к Ф. М. Достоевскому / Вступит. статья, публ. и коммент. И. Волгина // Вопр. лит. 1971, № 9. С. 181). В ответ на упоминание своего имени в связи с письмом Хохлаковой Щедрин возразил Достоевскому в „Отечественных записках“ за 1879 г. (статья „Первое октября“), говоря, что о назначении „современной женщины“ он всего менее писал, но вместо этого много занимался изображением людей, „которые мертвыми дланями стучат в мертвые перси“. А это изображение действительно стоит благодарности. Слова о людях, стучащих „мертвыми дланями“ в „мертвые перси“, метили в Достоевского (Отеч. зап. 1879. № 11, Отд. П. С. 115—116). В следующем номере „Отечественных записок“ Щедрин еще раз к этому вернулся (статья „Первое ноября. — Первое декабря“).

С. 433. ...да и слово „современная“ напомнило бы им „Современник“ — воспоминание для них горькое ввиду нынешней цензуры... — „Современник“ — литературный и общественно-политический журнал, основанный в 1836 г. А. С. Пушкиным и ставший в 1840—1860-х гг. органом русской революционной демократии. „Современник“ часто подвергался суровым цензурным преследованиям. В 1862 г. „Современник“ получил два предостережения. В 1866 г. в связи с покушением Д. В. Каракозова на Александра II журнал был закрыт. Выпад Достоевского против Щедрина и „Современника“, в котором активно сотрудничал и который одно время редактировал Щедрин, служит поздним отголоском ожесточенной полемики этого журнала (и непосредственно Салтыкова-Щедрина) с журналами братьев Достоевских „Время“ (январь 1961 — апрель 1863) и „Эпоха“ (январь 1864 — март 1865).

С. 437. „И только шепчет тишина...“ — Измененная цитата из „Руслана и Людмилы“ А. С. Пушкина (1820):

И мнится... шепчет тишина...

С. 446. — В лавку к Плотниковым... — По свидетельству Л. Ф. Достоевской, старорусский купец Плотников был „излюбленным поставщиком <...> отца“ (см.: Достоевский в изображении его дочери Л. Достоевской. М.; Пг., 1922. С. 77). Об этом же пишет и А. Г. Достоевская (см. Гроссман Л. П. Семинарий... С. 68).

С. 448. ...как солнце взлетит, вечно юный-то Феб как взлетит, хваля и славя бога... — Контаминация разных мотивов. Феб — одно из имен древнегреческого бога Аполлона как божества света; „хваля и славя бога“ — цитата из Евангелия от Луки, гл. 2, ст. 20. Ср. также: Первая книга Ездры, гл. 3, ст. 11; Первая книга Паралипоменон, гл.25, ст. 3; Деяния апостолов, гл. 3, ст. 8; псалом 65, ст. 2.

С. 449. — Был Мастрюк во всем, стал Мастрюк ни в чем! — Цитата из народной исторической песни „Мастрюк Темрюкович“ (см.: Древние

688

российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. 3-е изд. М., 1878. С. 28).

С. 449. Легковерен женский нрав, И изменчив, и порочен. — Слова „вдохновенного Одиссея“ в стихотворении Ф. И. Тютчева „Поминки (Из Шиллера)“ (1851).

С. 454. Помнишь Гамлета: „Мне так грустно, так грустно, Горацио... Ах, бедный Иорик!“ — Имеется в виду сцена 1 заключительного, пятого действия трагедии Шекспира „Гамлет“, где Гамлет, держа в руках череп Иорика, бывшего королевского шута, говорит о бренности всего живого. Митя цитирует неточно. См.: Шекспир. Полн. собр. драматических произведений в пер. рус. писателей / Изд. Н. А. Некрасова и Н. В. Гербеля. СПб., 1866. Т. 2. С. 58—59.

С. 455. Еще последнее сказанье и... — Неточная цитата из монолога Пимена в трагедии А. С. Пушкина „Борис Годунов“ (1824—1825):

Еще одно, последнее сказанье —
И летопись окончена моя...

В речи о Пушкине (1880) Достоевский дал чрезвычайно высокую оценку этому образу „русского инока-летописца“ (см.: XXVI, 144; ср.: XIX, 9).

С. 460. ...когда сын божий на кресте был распят ~ до того времени, пока снова приду“. — Существуют апокрифы, где повествуется о том, как Христос, сошедший с креста, посещает ад, например: „Вопросы св. Варфоломея“ (см.: Памятники старинной русской литературы, изд. Гр. Кушелевым-Безбородко. СПб., 1862. Вып. 3). Рассказанная героем легенда ближайшим образом соотносится, однако, с народными сказаньями и духовным стихом „Сон пресвятой богородицы“, в свое время широко распространенными и записанными в разных вариантах (см.: Бессонов П. Калеки-перехожие. М., 1864. Вып. 6. № 605—631). Вариант № 619 (с. 206—207) передает диалог Христа с адом (после того, как Христос выводит оттуда грешников) наиболее близким к роману образом:

Но туто жь застонало адие.
Ну застонало проклятое!
— Не стони ты, адие,
Не стони, проклятое:
Ты будешь, адие,
Ты будешь, проклятое,
Пред останною кончиною
Наполнено клетовщиками, зубчиками,
И ябедниками, и ябедницами,
Платонами, архиереями,
Архимандритами, протопопами.

Возможно, именно этот вариант духовного стиха послужил Достоевскому основой для пересказанной здесь легенды, и писатель только изменил не устраивавшую его антицерковную концовку этого произведения, введя социальные мотивы.

С. 462. Храмовой праздник — праздник в честь святого или события, которому посвящен храм.

С. 465. — Пане, мы здесь приватно. — Шаржированные образы поляков Муссяловича и Врублевского близки аналогичным образам

689

антинигилистического романа 1860—1870-х годов, например — в романе Н. С. Лескова „Некуда“ (1864), в „Мареве“ (1864) В. П. Клюшникова, „Панурговом стаде“ (1869) Вс. В. Крестовского. См. об этом: Гроссман Л. Достоевский и правительственные круги 1870-х годов. С. 108—110; Гроссман Л. П. Последний роман Достоевского. С. 29—30. М. А. Антонович в свое время заметил, что пан Муссялович „очень напоминает пана Копычинского в „Юрии Милославском“; и этот представлен таким же глупым, пошлым и трусливым, каким изображен у Загоскина тот“ (см.: Антонович М. А. Мистико-аскетический роман // Антонович М. А. Литературно-критические статьи. М.; Л., 1961, С. 412). Роман M. H. Загоскина (1789—1852) „Юрий Милославский, или Русские в 1612 г.“ (1829), по свидетельству брата писателя, читался в доме Достоевских на семейных чтениях (см.: Достоевский А. М. Воспоминания. Л., 1930. С. 69).

С. 471. Танта (франц. tante) — тетка.

С. 471—472. ...он претендует ~ что Гоголь в „Мертвых душах“ это про него сочинил. Помните, там есть помещик Максимов, которого высек Ноздрев. — Имеется в виду заключительный эпизод главы 4-й поэмы „Мертвые души“ (1842).

С. 472. ...„за нанесение помещику Максимову личной обиды, розгами в пьяном виде“... — Цитата из названной главы (см. Гоголь H. В. Полн. собр. соч. М., 1951, Т. 6. С. 87).

С. 472. ...Ноздрев-то ведь был не Ноздрев, а Носов, а Кувшинчиков — это уже совсем даже и не похоже ~ А Фенарди действительно был Фенарди... — Ноздрев, Кувшинников — персонажи „Мертвых душ“, Фенарди, известный в 1820-е годы фокусник, упоминается в той— же главе 4-й поэмы Гоголя (см.: Там же. С. 68).

С. 472. „Ты ль это, Буало“... — Из стихотворения И. А. Крылова „Эпиграмма на перевод поэмы «L’art poétique““ (впервые напечатано в 1814 г.):

„Ты ль это, Буало?.. Какой смешной наряд!
Тебя узнать нельзя: совсем переменился!“
— Молчи! Нарочно я Графовым нарядился
Сбираюсь в маскерад.

С. 473. Ты Сафо, я Фаон, об этом я не спорю... — Эпиграмма К. Н. Батюшкова „Мадригал новой Сафе“ (1809), первый стих которой слегка изменен. В оригинале:

„Ты — Сафо, я — Фаон, — об этом и не спорю,
Но к моему ты горю
Пути не знаешь к морю“.

С. 473. Ci gît Piron qui ne fut rien / Pas même acadêmicıen — „Моя эпитафия“ — двустишие французского поэта Алексиса Пирона. Написано вследствие несостоявшегося выбора поэта в академики. Эти стихи цитирует Карамзин в „Письмах русского путешественника“ (см.: Карамзин H. M. Избр. соч., В 2 т. М., Л., 1964, Т. 1. С. 423). „Письма русского путешественника“ вместе с другими произведениями Карамзина читались Достоевским на семейных чтениях (см.: Достоевский А. М. Воспоминания. С. 69).

690

С. 474. ...за Расеюшку, старую бабусеньку... — Намек на финальные строки романа И.А.Гончарова „Обрыв“ (1869) (см.: Гончаров И. А. Собр. соч.: В 8 т. М., 1954. Т. 6. С. 430).

С. 474. — За Россию в пределах до семьсот семьдесят второго года! — При первом разделе Польши между Россией, Пруссией и Австрией в 1772 г. к России отошли восточная часть Белоруссии и католическая часть нынешней Латвии (Латгалия), собственно польские земли отошли к Австрии и Пруссии, но не к России.

С. 476. Пан капитан, может слышал про пана Подвысоцкего? — Об этом анекдоте Достоевский писал H. A. Любимову от 16 ноября 1879 г.: „Я этот анекдот слышал три раза в моей жизни, в разное время и от разных поляков. Они и не садятся в «банчишку“, не рассказав этот анекдот. Легенда относится к 20-м годам столетия. Но тут упоминается Подвысоцкий, фамилия, кажется, известная (и в Черниговской губернии есть тоже Подвысоцкие). Но так как в этом анекдоте собственно о Подвысоцком не говорится ничего обидного, позорного или даже смешного, то я и оставил настоящую фамилью“.

С. 477. Угол ~ семпелечком ~ на ne — Термины карточной игры. Угол — четверть ставки с загибанием угла карты, семпель (франц. simple) — простая ставка, на пе — удвоенная ставка.

С. 481. Тот был сокол, а это селезень — Традиционные образы русских народных песен, обозначающие суженого.

С. 482. ...ходи изба, ходи печь“ — Слова плясового припева, частушки, имеющей в разных вариантах при сходном начале разное продолжение (см., например: Русские народные песни, собранные П. В. Шейном. М., 1870. Ч. 1. С. 220—221).

С. 485. „...это у них весенние игры, когда они солнце берегут во всю летнюю ночь“ — Начиная с Масленицы, целый ряд народных весенних праздников, приуроченных в позднейшее время к почитаемым церковью дням, связан с языческими верованиями глубокой древности и имеет самый „вакхический“ характер. Встреча солнца, ряженье — обычные элементы весенних игр. „В России на Петров день (29 июня) разводят огни на пригорках перед самым рассветом и караулят восход солнца, которое тогда играет на небе“ (Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. M., 1868. Т. 2, С. 404, Ср. Там же Т. 3, С. 140 — 142, 682 — 727). Игры и пляски в Мокром, происходящие в конце августа, соотносятся с весенними праздниками лишь своим откровенным разгулом.

С. 485. Барин девушек пытал... — По поводу этой песни Достоевский писал H. A. Любимову 16 ноября 1879 г. „Песня, пропетая хором, записана мною с натуры и есть действительно образчик новейшего крестьянского творчества“.

С. 487. ...хочет протанцевать танец Саботьеру... — Саботьера (франц. sabotiére) — французский народный танец, исполняемый в деревянных башмаках (франц. sabot).

С. 488. Пронеси эту страшную чашу мимо меня! — Герой повторяет слова Христа, сказанные им накануне крестного страдания и смерти (см. Евангелие от Марка, гл. 14, ст. 36; от Луки, гл. 22, ст. 42; от Матфея, гл. 26, ст. 39).

691

С. 491. ...„точно горячий уголь в душе“ — Свободное переложение известных строк из стихотворения А. С. Пушкина „Пророк“ (1826, напечатано в 1828):

И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.

Достоевский любил это стихотворение Пушкина и не раз читал его публично с неизменным успехом. Об одном из таких чтений на вечере в пользу Литературного фонда, состоявшемся 19 октября 1880 г. вспоминает А. Г. Достоевская (см.: Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 367—368). Ср. Гроссман Л. П. Жизнь и труды. С. 302, Благой Д. Д. Достоевский и Пушкин // Достоевский — художник и мыслитель. Сборник статей. М., 1972. С. 423—424.

С. 491. под конец проплясал еще один танец ~ В особенности с жаром подплясывал за припевом. Свинушка хрю-хрю, хрю-хрю. — Такой припев имеют разные народные песни (см.: Великорусские народные песни / Изд. А. И. Соболевским. СПб., 1902. Т. 7. № 481—486). Песня со сходным началом „Свиньи хрю, поросята гиги, гуси гого...“ записана у Кирши Данилова (см.: Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. М.; Л., 1958. С. 285—287; 499—500). В последнем сборнике это шуточная, скоморошья песня, которая представляет собой цепь эпизодов, острот и каламбуров, сюжетно не связанных друг с другом и объединенных лишь общей задачей вышучивания любовных и семейных отношений.

С. 492. Ножки тонки, бока звонки. — Ср.:

Ноги тонки.
Бока звонки,
А хвост закорючкой

(Садовников Д. Загадки русского народна. СПб, 1876. С. 110. Указано А. А. Гореловым). В романе Лескова „Некуда“ (1864) приводятся те же самые слова песенки (см.: Лесков H. С. Собр. соч. В 11 т. М., 1956. Т. 2. С. 261). Загадки нередко включались в состав народных песен.

С. 492. Хор грянул: „Ах вы сени, мои сени“ — Народная плясовая песня, в которой от лица молодой девушки говорится о том, как, несмотря на запрет „грозна батюшки“, она „потешила молодца“ (см.: Великорусские народные песни / Изд. А. И. Соболевским. СПб., 1896. Т. 2, № 72—77). В записной тетради 1880—1881 гг. Достоевский отмечает высокое художественное достоинство этой песни: „Ах вы сени, мои сени. Анализ песни — она вся в страсти <...> Поэт не ниже Пушкина (XXVII, 45).

С. 495. исправник ~ товарищ прокурора ~ судебный следователь „из Правоведения“ ~ становой. — Исправник в дореволюционной России — начальник полиции в уезде. Товарищ прокурора — тогдашнее официальное название должности помощника прокурора. „Правоведение“ — императорское училище правоведения, закрытое учебное заведение, учрежденное в 1835 г. для детей потомственных дворян. Становой (пристав) — полицейский чиновник, начальник стана, административной и полицейской единицы уезда.

692

С. 503. ...переименованный в надворные советники... — В Табели о рангах, введенной Петром I в 1722 г. и действовавшей до 1917 г., все чины делились на четырнадцать классов; самым низшим был четырнадцатый. Надворный советник — по Табели о рангах — гражданский чин седьмого класса.

С. 504. ...наш земский врач... — Земские учреждения в качестве органов местного самоуправления начали действовать после земской реформы с 1 января 1864 г.

С. 504. ...один из блистательно окончивших курс в Петербургской медицинской академии. — С.-Петербургская императорская медико-хирургическая академия — высшее специальное учебное заведение для подготовки врачей, соответствующее медицинскому факультету университета, — в конце 1850-х и в 1860-х годах считалась рассадником вольнодумства и атеизма. Герои романа Чернышевского „Что делать?“ (1863) Лопухов и Кирсанов учились в этой академии. Говоря о Варвинском, что он окончил курс в Петербургской медицинской академии, рассказчик намекает, что герой из „новых людей“.

С. 505. Жуир... (франц. jouir — наслаждаться) — человек, ищущий наслаждений.

С. 507. Помощнику городового пристава тотчас же поручили набрать штук до четырех понятых... — Пристав — низший полицейский чин. Понятой — лицо, которое привлекают в качестве свидетеля для констатации тех или иных фактов.

С. 508. „Помните того парня, господа, что убил купца Олсуфьева... — Отголоски дела Зайцева, которое упоминается в „Братьях Карамазовых“ еще раз в дальнейшем. Как выяснилось в ходе следствия, мелкий торговец с лотка, восемнадцатилетний Зайцев, после убийства и ограбления отправился к парикмахеру, где „приказал себя завить“, затем пошел в трактир и угощал там своего приятеля, объявив, что „он хочет в этот вечер покутить... Из трактира они отправились в дом терпимости...“ (см.: Голос. 1879. 16 января. № 16).

С. 509. ...изготовить понятых, сотских... — Сотский — низшее должностное лицо сельской полиции, избиравшееся сельским сходом.

С. 509. Хождение души по мытарствам. Мытарство первое. — Мытарство — истязание. По христианским верованиям, душа человека по смерти, поднимаясь от земли, встречается с злыми духами, которые обличают ее в различных грехах и стремятся низвести в ад. Таких мытарств 20. Их избегают лишь души праведников. В записной тетради Достоевского 1872—1875 гг. набросан замысел произведения, к которому писатель позднее возвращается и который отчасти осуществляет в „Братьях Карамазовых“: „Сороковины. Книга странствий. Мытарства 1 (2, 3, 4, 5, 6 и т.д.)“ (XVI, 6).

С. 510. — Не повинен! ~ Хотел убить, но не повинен! Не я! — Высказывалось предположение, что эти слова Мити, как и ситуация, которую они передают, восходят к новелле Бальзака „Красная гостиница“ (1821), где также речь идет об обвинении и наказании невиновного. См. об этом: Гроссман Л. П. Последний роман Достоевского. С. 10—11.

С. 514. Я ведь и сам поражен до эпидермы... — Эпидерма (греч. έπί — на и δέρμα — кожа) — верхний слой кожи. Митя, употребляя

693

иностранное слово, смысл которого он знает смутно, говорит противоположное тому, что хотел сказать.

С. 515. ...страдальцем благородства и искателем его с фонарем, с Диогеновым фонарем. — Диоген Синопский (ок. 412—323 до н. э.) — древнегреческий философ-киник. Согласно преданию, средь бела дня бродил повсюду с зажженным фонарем и говорил: „Человека ищу“ (см.: Антология кинизма. М., 1984. С. 67). Этот исторический анекдот был упомянут Достоевским в „Селе Степанчикове и его обитателях“ (1859).

С. 520. ...ведь упрячете же вы меня ~ в смирительный... — Смирительный дом — здесь в значении: тюрьма.

С. 523. „Терпи, смиряйся и молчи“... — Неточная цитата из стихотворения Тютчева „Silentium!“ (1830?):

Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои... и т. д.

С. 546. — О, не произносите имени ее всуе! — Ср.: „Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно“ (Не приемли имене Господа Бога твоего всуе) — третья заповедь (Исход, гл. 20, ст. 7; Второзаконие, гл. 5, ст. 11).

С. 567. Но гром грянул. — Имеется в виду поговорка: „Пока гром не грянет, мужик не перекрестится“. Поясняя в письме к Н. А. Любимову от 16 ноября 1879 г. характер Мити, как он должен был окончательно наметиться в книге „Предварительное следствие“, Достоевский говорил, что Митя „очищается сердцем и совестью, под грозой несчастья и ложного обвинения. Принимает душой наказание не за то, что он сделал, а за то, что он был так безобразен, что мог и хотел сделать преступление, в котором ложно будет обвинен судебной ошибкой. Характер вполне русский: гром не грянет, мужик не перекрестится“.


Фридлендер Г.М., Кийко Е.И., Рейнус Л.М., Ветловская В.Е., Батюто А.И., Долинин А.А., Степанова Г.В. Комментарии: Ф.М.Достоевский. Братья Карамазовы // Ф.М. Достоевский. Собрание сочинений в 15 томах. Л.: Наука. Ленинградское отделение, 1991. Т. 9. С. 571—694.
© Электронная публикация — РВБ, 2002—2018. Версия 3.0 от 27 января 2017 г.

Загрузка...